Мама. Последние дни.
Пролог
...Это был 2015 или 2016 год. Середина осени. Постоянно лил дождь. А когда не лил, то нудно моросил. Всё вокруг было грустно и уныло. И вот в один из таких серых дней на экране моего телефона высветилась надпись “тётя Наташа”. Конечно же я взяла трубку, а как иначе - родная тётя, сестра моего папы, к тому же живущая в другом городе и редко приезжавшая сюда, в Казань.
- Привет, тётя Наташ! Какими судьбами?! - радостно воскликнула я.
Не могу сказать, что я её, ну, уж вот прям очень любила. Любила и почитала, как того предписывало воспитание и с детства привитое уважение к старшим родственникам. Да, и я, наверное, была у неё далеко не самой любимой племянницей. Я во всей нашей большой семье была тогда самая младшая из живущих. Был ещё один мальчик по имени Лёша - сын средней дочери дяди Индрика брата тёти Наташи и моего папы. Но он покончил с собой в возрасте 10 или 12 лет. В той семье остался ещё один мальчик по имени Сергей. Но я узнала о нём и познакомилась с ним уже в очень зрелом возрасте, так как после разрыва между моим папой и его старшим братом Индриком, та семья полностью закрылась от нас.
Разрыв между братьями... Думаю, надо немного пояснить, так как далее этот случай будет упоминаться и может статься, что не всё окажется понятно. К тому же я, вспомнив эту старую историю, уже никого не обижу и великих тайн не выдам, поскольку ни одного из участников того конфликта давно нет в живых.
Случилось это через полтора года после смерти моей бабушки - Тихвинской Евгении Ивановны (она умерла 30 октября 1976 года), летом 1978 года. После её смерти троим её детям - Индрику, Наташе и Николаю, досталось небольшое наследство, включавшее в себя двухкомнатную квартиру в центре города, деревенский дом с участком в 25 соток и какое-то количество облигаций и кредитных билетов.
Как рассказывал папа, Индрик и Наташа при первой же возможности быстро съехали из городского семейного гнезда, дабы строить свои собственные жизни и карьеры, не обременяя себя предстоящим уходом за стареющей матерью, какой бы известной и знаменитой она ни была. А Коля, младший сын, остался с мамой. “Не смог я её бросить одну, хоть и была возможность”, - говорил папа. Таким образом мой папа остался жить к элитной сталинке в центре Казани. Деревенский же дом, расположенный на краю заповедника на берегу лесного озера, было решено оставить общесемейным дачно-летним прибежищем, куда бы могли приезжать все члены огромной в те времена семьи на отдых и привозить на природу и оздоровление на всё лето своих детей под присмотр почти постоянно проживающей там пары пожилых родственников, как, собственно, и было заведено их матерью/моей бабушкой ещё при её жизни сразу после покупки ею этого “поместья” в середине 1960-х годов - “дачи”, как называла её бабушка. Идея просто великолепная! Но, как известно “дьявол кроется в мелочах”, а именно - бабушка не оставила завещания... И даже не дала никаких устных распоряжений или пожеланий. Видимо, раньше не было принято составлять подобные документы (или, может быть, люди просто больше доверяли друг другу?). И вот именно это и сыграло злую шутку с детьми Евгении Ивановны.
...Одним чудесным летним вечером 1978 года за общим ужином (я помню тот вечер, хоть мне и было всего 6 лет) Индрик выставил своему младшему брату Николаю требование о выплате ему - Индрику, энной суммы денег за право пользования “дачей”, мотивируя это тем, что ему - Николаю, и так досталась половина всего имущества в виде двухкомнатной квартиры в элитном доме. Папа возразил. Возразил в ответ и Индрик. И началась перепалка - Индрик был настойчив, папа непреклонен. Помню страшные крики, потрясание в воздухе кулаками, ругань, обезумевшие лица обоих мужчин. Потом меня и всех остальных детей вывели на террасу под предлогом просмотра чудесного заката. Закат, как я помню, и правда был красивым. Мы долго тогда стояли на террасе. В избу нас завели только, когда уже почти совсем стемнело. А на следующее утро наша семья - я, мама, папа и моя сестра Маша, уехали из “Ильинки” навсегда... Больше я своих родственников с той стороны не видела.
Пару раз за мою жизнь в родительской квартире нам на домашний телефон звонил дядя Индрик. Почему-то всегда попадал на меня. И каждый раз просил передать папе, что он сожалеет о случившемся и хочет поговорить с братом. Я честно передавала его слова отцу, но папа лишь говорил: “Вот когда он захочет извиниться - тогда и поговорим”. Однажды я предала его слова дяде Индрику, но он в ответ лишь что-то пробормотал и повесил трубку. Больше дядя Индрик не звонил.
Обе их сестры: одна родная - Наташа, вторая двоюродная - Майя, до конца дней пытались их помирить. Однако, оба брата были непреклонны. Папа так и ушёл из этого мира, унеся обиду с собой. А Индрик, пережив брата всего на полгода, лишь в день похорон своей средней дочери Татьяны, которая умерла на 9-й день после смерти своего родного дяди Коли - моего отца, и на которые мы с моей сестрой Машей всё же пошли, увидев меня, со слезами в голосе произнёс: “Какая же ты красивая выросла, Алёнушка! Ты прости меня за то, что я натворил. Я всё испортил”.
...По иронии судьбы оба брата, полжизни бегавшие друг от друга, теперь лежат на одном кладбище почти что бок о бок... Вот такая вот история...
Ну, да не об этом речь. Вернёмся к телефонному звонку!
- Привет, Алёнка!, - услышала я в трубке родной с детства голос тёти Наташи.
- А я вот в Казань собираюсь на днях. Хочу тебя увидеть. Очень ты мне нужна, да и соскучилась я по тебе - чай, несколько лет уж не видались! - продолжила тётя.
- Ой, да я с радостью! Только пальцем помани! - и мы обе рассмеялись.
- Тогда у Ксанки встретимся, там и поговорим. Мне кое-что предать тебе нужно, — как-то грустно сказала она.
- Господи, тётя Наташ, ты меня пугаешь! Уж не помирать ли ты собралась?! Ты смотри мне - рано тебе ещё туда! - попыталась я пошутить.
- Как знать... Как знать... - задумчиво отозвалась тётя Наташа.
В назначенный день и время я прибыла по нужному адресу. Мы с тётей и её дочерью (Оксана или Ксанка, как называла её тётя Наташа, была удочерена ею и её мужем дядей Женей в конце 1970-х годов, поэтому кровной роднёй нашей семье она не является) посидели на кухне. Меня угостили какой-то едой. Поела. Слишком долго мне там находиться не хотелось - для меня то место было каким-то неприятным, холодным, бездушным, бесхарактерным. Это была новая квартира Оксаны, которую ей дали при выселении из старого дома в исторической части Казани, и которую она получила не очень красивым путём. Пустые стены комнат давили, серое безликое освещение куцых потолочных люстр повергало в уныние... Большой старинный комод, перешедший ей через тётю Наташу ещё от моей бабушки и, хранящий невероятное количество воспоминаний и историй, с таким трудом втиснутый в узкую пеналоподобную кухню, настолько сильно диссонировал с безжизненностью квартиры, что у меня даже начала побаливать голова. Поэтому, быстро приняв угощение, я сослалась на отсутствие времени и попросила тётю Наташу поскорее сделать то, для чего она меня позвала. Мы ушли в комнату.
- Алёнка! - немного смущаясь, начала тётя Наташа, - Не знаю, сколько я ещё протяну...
- Тётя Наташа! - с укором в голосе воскликнула я.
- Не перебивай, - мягко, но уверенно парировала она, - Я чувствую, что мне немного осталось. Максимум лет 10, не больше. Да и в Казань я приехала, видимо, последний раз.
Я слушала её, затаив дыхание.
- Я хочу отдать тебе вот это, - и она бережно достала из старого рюкзачка мятый и потрёпанный временем конверт, перевязанный крест на крест бечёвкой.
- Что это? — спросила я.
- Это мои... Это записки... Это воспоминания о моей маме. О твоей бабушке. Её последние дни. Мои последние дни дочери.
Я осторожно взяла конверт. Открыла его и аккуратно достала из него помутневший от времени полиэтиленовый пакет с желтоватыми листами, исписанными аккуратным почерком. “Мама. Последние дни.” - прочитала я заголовок.
- Тётя Наташ, я не могу это принять. Это очень личное. Ты должна отдать это Оксане. Она твоя дочь.
- Нееет, - поморщилась тётя Наташа, и даже как-то смутилась от этого.
- Нет, это должно быть у тебя. Я так решила, - уже с большей уверенностью произнесла она.
- И что мне с этим делать? - растерянно спросила я.
- Ты поймёшь - получила я загадочный ответ.
...Я ушла оттуда в полном недоумении. Что это было? Как это понимать? Человек, который, как мне казалось, никогда не относился ко мне серьёзно, всю мою жизнь считая меня просто “МЛАДШЕЙ” и называя меня “РЕБЁНОК ТЫ МОЙ”, не веря в меня и мои достижения, вдруг отдаёт мне один из самых ценных кусков своей души! Я была в замешательстве.
...Какое-то время эта рукопись просто лежала у меня дома на комоде в спальне. Я ходила мимо неё не смея прикоснуться. Но любопытство всё же взяло верх. Я открыла рассыпающийся конверт, развернула мутный пакет и достала жёлтые листы.
Читала я почти месяц. Почерк трудно поддавался, да и времени не хватало - было много работы, дом. Но я справилась. Долго потом ходила под впечатлением. В памяти соединялось прочитанное и воспоминания из детства. Многое стало понятно - рассказы, фотографии, картинки из памяти. Я даже смогла идентифицировать один очень странный день из своего детства. Не весь, только момент. Но это было так удивительно. Так интересно, когда непонятные картинки твоей детской жизни подтверждаются документальными записками взрослого из того же времени, и ты уже по-другому смотришь на тот момент - он расширяется и ты начинаешь видеть его уже с позиции своей взрослости. Это прям что-то из параллельной реальности!
...Тётя Наташа с того момента прожила почти столько, сколько и предполагала - она умерла в апреле 2024 года. Ей было 86 лет. И, знаете, забегая вперёд, могу сказать, что она дожила до возраста своей мечты (и даже пережила его!) - возраста, в котором она намеривалась встретиться со своей мамой после её смерти.
И вот, спустя полтора года после того, как моя тётя Наташа ушла в мир иной, я вдруг очень захотела опубликовать её записи. Может, она именно для этого их мне и отдала?..
Перевод рукописи в печатную версию дался с ещё большим трудом, нежели простое чтение: чужой почерк, несовременный стиль написания, устаревшие словечки и фразы... Но, пренебрегая всеми правилами грамматики и орфографии, перевернув и оживив свои воспоминания, мне удалось почти полностью сохранить стиль её письма и даже написание некоторых слов и речевых оборотов, что для меня было очень важно. Так что не удивляйтесь, если ваш глаз вдруг споткнётся о какое-то “неправильное” написание. Оно неправильное для нас современных, но для неё - тогдашней женщины ушедшего мира, оно было правильно и отображало сознание именно того времени и тех обстоятельств, максимально передавая суть происходящего.
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; январь, 2026 года)