Эмпатия у ребенка с ПИТ. Есть ли она?
Долгое время мне было действительно трудно поверить, что мой сын Купер с ПИТ — хороший ребенок.
В возрасте примерно от 4 до 7 лет я часто думала про себя, что он совершенно не способен к эмпатии, не может понять, как его поведение влияет на брата, и даже не осознает, что в семье есть другие люди, кроме него.
Я отчетливо помню моменты, когда я наблюдала, как Купер ломал вещи младшего брата, толкал его на землю или бил, казалось бы, без всякой причины. Я не горжусь своими реакциями, но в то время я почти не могла удержаться от слов: «Что с тобой не так?» или «Ты не единственный человек в этом доме, который важен!»
Это, конечно, происходило из моего собственного состояния полного изнеможения, отчаяния и недоумения из-за непрекращающегося выравнивающего поведения, разрушения, царившего в моем доме, и агрессии, направленной на меня и младшего брата.
Я помню, эту обиду и негодование, когда мы садились в машину, при запуске двигателя включалось радио, и он кричал «ПРЕКРАТИ!!!!» во весь голос и как маньяк бил ногами по спинке моего сиденья. Я не понимала, что он находился на грани срыва (предел толерантности) к восприятию угрозы в своем теле, и что включение радио было последней каплей.
Я просто чувствовала себя мамой, с которой плохо обращается ее сын.
Отказ от исправления его поведения и попыток остановить его в моменте потребовал большой веры и я не смогла бы это сделать без понимания логики работы его мозга.
Мне нужно было поверить, что то, что я вижу на поверхности — это не то, "кем он является" или "что у него в сердце", а скорее отражение того, что его мозг воспринимает опасность и угрозу жизни.
Эта вера заключалась в понимании, что даже если я не могла объективно увидеть угрозу, которую чувствовал его выживательнвй мозг — существовала возможность, что он воспринимал это как опасное или угрожающее жизни.
Чтобы изменить свое поведение с ним, я должна была поверить, что такая возможность существует, даже при отсутствии научного консенсуса или диагноза ПИТ в DSM-5. Мне пришлось полностью принять, что может существовать мозг, который воспринимает угрозу в ответ на регистрируемую нервной системой (нейроцепция) потерю автономии и равенства.
И это то, *на самом деле* происходит с моим сыном, а не то, что он плохой от природы.
Через эту призму я могла логически понять, что, конечно же, он не может проявить эмпатии, принять точку зрения других людей или понять последствия своих действий из той части мозга, которая для этого не предназначена. Если он всё время ощущает что вот-вот умрет, то его защитный механизм берет верх и делает всё необходимое, чтобы сохранить ему жизнь.
Я помню, как думала: «Когда ты воспринимаешь, что находишься в смертельной опасности — например, на тебя нацеливпют оружие, ты не принимаешь точку зрения нападающего и не думаешь о том, как твои стратегии выживания повлияют на этого нападающего.
Когда ты попадаешь в автомобильную аварию, ты не думаешь о том, как твой крик повлияет на пассажира, сидящего рядом с тобой. - Это не то, как реагируют млекопитающие и люди, пытающиеся остаться в живых».
Хотя я понимала это умом, моему сердцу потребовалось время, чтобы осознать это. И только когда я начала видеть проблески осмысленности у сына, я поняла, что эта логика действительно РАБОТАЕТ.
С течением времени и после ОГРОМНЫХ изменений в нашем поведении по отношению к нашему сыну с ПИТ я начала замечать удивительные моменты, когда он помогал младшему брату с чем-то, или делал мне керамическую кружку в летнем лагере «потому что ты любишь пить кофе», или рассказывал нам о своем беспокойстве за ребенка, над которым издевались в школе.
Я начала ощущать эту истину на уровне тела, логически я осознала годами ранее: Его реакция на угрозу — это не то, кто он есть. Его сердце, и его лобные доли, и его темперамент полны эмпатии и способности заботиться о других.
Теперь, перенесемся на несколько лет вперед, на день после окончания им 3-го класса. Он принес домой арт проект, над которым работал месяцами, под названием: «Пекарня родного города». Он сделал детальную диораму из найденных предметов (пуговицы, крышки от лекарств, деревянные бусины), воссоздав нашу местную пончиковую и ее владелицу за прилавком.
Вот как он описал диораму: «В первый раз я попробовал там пончик, когда мне было четыре года, сейчас мне девять. Самая милая женщина, которая там работает, всегда меня помнит.
Она самая милая пекарша в мире».
Это настолько вдумчиво и эмпатично, что разрывает мне сердце, и более того, сын был в восторге от идеи подарить диораму владелице пекарни!
И всё это от того самого 4-летнего ребенка, которого я боялась брать в эту пекарню, потому что он кричал, устраивал истерики, покрывал пол крошками и мусором, и я едва успевала извиниться, прежде чем он выбегал за дверь, не оставляя мне времени убрать, пока я пыталась безопасно подхватить его тогда ещё младенца-брата до того, как Купер выбежит на дорогу.
Несмотря на его активацию, какая-то его часть помнит доброту пекарши в то время. Сердце за реакцией на угрозу неявно знает, что вы стараетесь. Оно чувствует вашу доброту.
Если вы находитесь на самом дне своей травмы с ребенком с ПИТ и вам кажется, что ваш ребенок плохой, или у подростка нет эмпатии, я хочу вас успокоить и напомнить, что его доброта всё ещё там, просто скрыта активацией его нервной системы.
