В ноябре 1982 года к власти в СССР пришел Юрий Андропов, фигура до сих пор вызывающая споры и мифологизацию. Одни видят в нем «жесткого чекиста», желавшего закрутить гайки, другие — чуть ли не «тайного либерала». Историк и публицист Евгений Спицын, анализируя выступления и документы того времени, предлагает иную, системную интерпретацию. По его мнению, Андропов обладал детальным планом глубокой трансформации страны, которая должна была пройти по особому, «технократически-жесткому» сценарию, кардинально отличавшемуся и от брежневского застоя, и от будущей горбачевской перестройки. Но 9 февраля 1984 года Андропов скончался...
Юрий Владимирович Андропов, оказавшись во главе партии и государства в ноябре 1982 года. Спицын настойчиво подчеркивает, что, вопреки расхожим мифам, Андропов не был ни «твердокаменным сталинистом», мечтавшим о реставрации порядков 1930-х годов, ни «тайным либералом-западником», стремившимся сломать систему. Его планы были сугубо прагматичными и вытекали из глубокого, основанного на многолетних наблюдениях анализа кризисных явлений, накопившихся в советском обществе к началу 1980-х годов.
Как отмечает Спицын, «Андропов, пятнадцать лет возглавляя КГБ, обладал, пожалуй, самой объемной и объективной информацией о реальном положении дел в стране. Он видел не только внешние успехи и парадные отчеты, но и все изъяны, все подковерные процессы, всю нарождающуюся теневизацию экономики, разложение части элиты, идеологический разброд и падение трудовой дисциплины».
Именно этот всесторонний диагноз, поставленный с позиций управленца и силовика, а не идеолога или романтика, стал, по версии историка, фундаментом для построения целостной программы действий.
Согласно анализу Спицына, отправной точкой для Андропова стал тот диагноз, который он сформулировал уже в своей первой программной речи на Пленуме ЦК КПСС 22 ноября 1982 года. Речь шла не о частных недостатках, а о системной проблеме. Андропов заявил: «Надо, товарищи, прямо сказать: мы еще не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок».
Эта фраза, по мнению Спицына, была ключевой и программной. Она означала, что новый генсек не считает имеющуюся социально-экономическую модель завершенной и идеальной, а открыто признает наличие в ней серьезных дисфункций, требующих глубокого научного изучения и системной корректировки.
«Он, по сути, легитимизировал саму возможность критического анализа советской системы, — поясняет историк, — выведя ее за рамки преступной «клеветы» и переведя в плоскость научного исследования. Это был вызов догматизму, который сковал мысль в последние брежневские годы».
Таким образом, с самого начала Андропов позиционировал себя не как хранителя застывших догм, а как прагматичного управленца, готового рационально реформировать механизм управления.
Центральным понятием, которое Андропов использовал для описания ситуации, стал «механизм торможения». Как передает Спицын, Андропов считал, что «в экономике, в общественной жизни, в идеологической работе сложился некий механизм торможения, который мешает двигаться вперед, консервирует устаревшие формы управления, подавляет инициативу и новшества».
Этот механизм виделся ему не в происках внешних врагов, а во внутренних ржавеющих шестеренках самой системы: в раздутом и неповоротливом бюрократическом аппарате, в устаревших нормативах и методах планирования, в уравниловке, убивающей стимулы к качественному труду, в безнаказанности за бесхозяйственность и воровство.
«Андропов, — говорит Спицын, — был убежден, что этот механизм можно отладить, не ломая всей конструкции. Его реформы задумывались как комплекс мер по «размораживанию» и модернизации системы, приданию ей новой динамики за счет повышения эффективности, ответственности и внедрения научно-технического прогресса. Это была установка на «революцию эффективности» сверху».
Экономические планы Андропова, как их излагает историк, были сфокусированы на нескольких взаимосвязанных направлениях, которые должны были работать в комплексе.
Первое — это попытка навести элементарный порядок и дисциплину, ставшая наиболее заметной для обывателя. Широко известны кампании по вылову прогульщиков в кинотеатрах и банях в рабочее время. Однако, как подчеркивает Спицын, это была лишь внешняя, видимая и популистская часть. Гораздо важнее были внутренние меры по укреплению дисциплины плановой, технологической и управленческой: «Андропов говорил о необходимости безусловного выполнения плановых заданий, о борьбе с приписками и очковтирательством, о повышении ответственности руководителей всех уровней за порученное дело. Он был сторонником жесткой, даже жесткой до жестокости, управленческой вертикали, но при этом — вертикали эффективной и ответственной. Он считал, что без наведения базового порядка и исполнительской дисциплины любые структурные реформы обречены».
Второе направление — эксперименты по расширению самостоятельности предприятий. Здесь Андропов, по словам Спицына, продолжил и хотел углубить идеи так называемой «косыгинской реформы» 1965 года, которые к началу 80-х были практически свернуты консервативной частью аппарата.
«Речь шла о знаменитом эксперименте на предприятиях Министерства тяжелого и транспортного машиностроения, а затем и в других отраслях, — рассказывает историк. — Суть была в том, чтобы дать заводам больше свободы в распоряжении частью прибыли, в определении фонда заработной платы, в установлении договорных цен на сверхплановую продукцию. Андропов хотел, по его же словам, "соединить централизованное планирование с местной инициативой", чтобы план не был догмой, а директор не был бездумным исполнителем, лишенным всякой хозяйственной смекалки. Он видел в этом способ встряхнуть заскорузлую систему материального стимулирования».
Третьим, и, возможно, самым стратегическим экономическим замыслом, по версии Спицына, была идея интеграции науки и производства. Андропов, ссылаясь на опыт научно-производственных объединений (НПО) в оборонной промышленности, где СССР был конкурентоспособен, настаивал на повсеместном создании таких структур.
«Он считал, что страна задыхается не от отсутствия гениальных ученых и инженеров, а от чудовищного разрыва между наукой и промышленным внедрением, — отмечает Спицын. — Его фраза "нам надо научиться превращать открытия в технологии" стала лейтмотивом многих его выступлений. Андропов планировал форсировать создание межотраслевых научно-технических комплексов, которые должны были стать локомотивами технологического перевооружения всего народного хозяйства. Он видел будущее не в увеличении вала, а в качественном технологическом рывке, и для этого был готов концентрировать ресурсы».
Политическая реформа в планах Андропова, как ее описывает историк, не подразумевала отказа от однопартийной системы или введения западной модели парламентаризма. Речь шла о «реформе управления» и глубоком омоложении кадрового состава правящей элиты.
«Андропов был шокирован геронтократией, которая сложилась в Политбюро и в верхних эшелонах власти, — говорит Спицын. — Он видел, что средний возраст членов Политбюро превышает 70 лет, что многие из них физически неспособны к активной работе. Его цель была не в том, чтобы устроить чистку, а в том, чтобы запустить плановую, поэтапную ротацию кадров, привлечь на ключевые посты более молодых, образованных и энергичных управленцев, мыслящих категориями эффективности, а не ритуала».
Спицын приводит в пример назначения таких фигур, как Николай Рыжков, Виталий Воротников, Михаил Горбачев, Егор Лигачев, которым Андропов давал важные партийные и государственные поручения, присматриваясь к ним как к потенциальным преемникам и проводникам своей линии. «Он хотел создать "кадровый лифт", который бы работал не по принципу клановой принадлежности или личной преданности, а по деловым качествам и реальным результатам. Но делал он это крайне осторожно, медленно, чтобы не вызвать бунт старой партноменклатуры, которая цеплялась за свои кресла».
В сфере идеологии Андропов, по словам Спицына, планировал не либерализацию, а, напротив, ужесточение и одновременно — серьезное концептуальное обновление. С одной стороны, он инициировал знаменитую кампанию по «укреплению социалистической законности», которая на практике часто выливалась в усиление давления на инакомыслящих, в преследование спекулянтов и теневых дельцов.
С другой стороны, он стремился оживить марксистско-ленинскую теорию, придать ей адекватный современности вид, избавить от заскорузлого догматизма.
«Андропов говорил о необходимости творческого развития теории, о недопустимости догматизма, — пересказывает Спицын. — Он требовал от идеологических работников не просто зазубренных цитат из классиков, а умения убедительно и современно объяснять преимущества социализма, бороться с буржуазной пропагандой не административными окриками, а содержательными аргументами. Он даже выдвинул и теоретически обосновал тезис о "развитом социализме" как длительном, историческом этапе, на котором мы находимся, тем самым отодвигая в туманную даль построение коммунизма и акцентируя внимание на решении текущих практических задач экономического и технологического развития». Это, по мнению историка, была попытка избавить идеологию от утопического хилиазма и сделать ее более прагматичной, работающей на цели модернизации.
Отдельным и крайне важным блоком планов Андропова была тотальная борьба с коррупцией, которая, по его данным, приобрела системный характер. Как руководитель КГБ, он накопил огромный компромат на высших партийных и государственных чиновников, а также на их семьи.
«Андропов понимал, что коррупция, особенно в высших эшелонах власти, — это не просто уголовное преступление, а прямая угроза политической стабильности и легитимности всей системы, — утверждает Спицын. — Его знаменитое "дело гастронома" в Москве, аресты высокопоставленных чиновников в Узбекистане, Казахстане, Краснодарском крае — это были не спорадические акции, а часть системной чистки. Он хотел продемонстрировать, что закон един для всех, и что "механизм торможения" во многом связан с сросшейся с государственным аппаратом теневой экономикой и клановыми интересами. Это была крайне опасная для него самого игра, потому что он задевал интересы могущественных кланов, но он считал это необходимым условием оздоровления».
Спицын приводит слова самого Андропова, сказанные, по воспоминаниям, в узком кругу: «Нельзя строить здоровое общество, когда наверху говорят одно, а делают другое, когда принципы декларируются, а жизнь идет по блату и "телефонному праву"». Борьба с коррупцией была для него не только моральным императивом, но и инструментом разрушения сети неформальных отношений, мешавших проведению его реформ.
Почему же эти планы не были реализованы в полной мере? Спицын выделяет две основные и взаимосвязанные причины.
Первая и главная — это катастрофически короткий срок, отпущенный Андропову у власти. Его активная реформаторская деятельность длилась менее пятнадцати месяцев, после чего тяжелая болезнь, приведшая к смерти в феврале 1984 года, фактически вывела его из строя уже летом 1983 года. «Пятнадцать месяцев — это срок, достаточный для постановки диагноза, для наведения элементарного порядка и для запуска некоторых локальных экспериментов, но абсолютно недостаточный для системной перестройки всей огромной страны, — констатирует историк. — Его преемник, Константин Черненко, был человеком совершенно иного склада, представителем самой консервативной части номенклатуры, который свернул многие начинания Андропова, кроме, пожалуй, кадровых перестановок, которые к тому времени уже были необратимы. История не дала Андропову времени».
Вторая причина, по мнению Спицына, заключалась в сильнейшем, глубинном сопротивлении, которое планы Андропова встречали внутри партийно-государственного аппарата с самого начала.
«Бюрократия, — говорит Спицын, — тот самый "механизм торможения", почувствовала в нем серьезную угрозу. Его требования ответственности, его борьба с коррупцией, его попытки сократить управленческий аппарат и повысить его эффективность, его желание поставить на ключевые посты технократов — все это воспринималось как покушение на сложившийся уклад жизни номенклатуры, на ее привилегии и бесконтрольность. Поэтому многие его решения на местах саботировались, обставлялись множеством оговорок, формально исполнялись, но по сути блокировались».
Историк приводит в качестве иллюстрации судьбу хозяйственного эксперимента: «Он так и не был распространен на всю экономику, оставаясь островком в море директивного планирования, потому что отраслевые министерства и Госплан не хотели терять своих властных полномочий и выступали как мощные лоббисты против расширения прав предприятий». Таким образом, аппарат, который Андропов хотел реформировать, стал главным тормозом его реформ.
«Планы Андропова, — резюмирует Спицын, — это был последний в советской истории проект системной модернизации страны в рамках парадигмы реального, а не декларативного социализма. Это была попытка "революции сверху", проводимой жесткой рукой, с опорой на силовые структуры и партийный аппарат, но с целью оздоровления этого самого аппарата. Он хотел не сломать систему, а починить ее, вернуть ей динамизм, эффективность и социальную справедливость через дисциплину, технологизацию и обновление кадров. Его лозунгом могла бы стать фраза: "Больше социализма, больше порядка, больше науки". Это была альтернатива как застою брежневской эпохи, так и будущей, горбачевской перестройке, которая пошла по пути ослабления государственного контроля и идеологического разоружения. Андропов же, напротив, считал, что реформы должны усиливать государство, а не ослаблять его. Его историческая трагедия в том, что у него не было ни времени, ни, возможно, достаточных ресурсов власти, чтобы продавить свои реформы через инертную массу номенклатуры. И после его ухода страна, так и не избавившись от "механизма торможения", покатилась под откос сначала в кратковременный консервативный откат, а затем — в хаотичную ломку, которая привела к совершенно иным, нежели он планировал, результатам».