БЕЗ НАДЕЖДЫ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

БЕЗ НАДЕЖДЫ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

Пять утра. Телефон разрывается. Это значит, что в городе Барнауле кто-то из моих близких уже проснулся, позавтракал, пришёл на работу и решил, что самое время сообщить мне последние новости или просто поболтать. Трубку я беру всегда: всё равно разбудили, да и мало ли что там у них случилось.

— Алло (сиплым голосом).

— Ты спишь, что ли?!

— Пять утра у нас. Действительно, чего это я сплю...

— Ой, точно! Извини, у нас же +04:00 к вашему времени...

И дальше без переходов и преамбул начинается выпуск последних алтайских новостей. Дело уже привычное, и я давно не злюсь на будителей. Родня. Куда деваться.

Попытки не брать трубку или отключать звук ни к чему не приводят. Потому что если телефон отключён, мне никто не звонит. Мистическая связь с моей трубкой позволяет близким чётко определять, когда последняя находится в рабочем состоянии.

***

Тем памятным утром бодрые звуки рингтона «Шоу маст гоу он» начали терзать мою опочивальню с четырёх часов. Двумя руками поднимаю веки, смотрю на экран: Катька. Школьная моя подруга. Учитывая, что мы с ней созваниваемся «через день да каждый день», ранний звонок меня насторожил, но не разбудил. Подождёт, не маленькая. Совесть надо иметь — будить подругу в такую рань.

Сбрасываю вызов, пытаюсь досмотреть утренний сон, да не тут-то было. На экране высвечивается сообщение: «Перезвони срочно, у меня беда».

Набираю, само собой, тут же.

— Кать, что случилось?!

Молчание.

— Катя! Что?!

В трубке какой-то хрип.

— Зотова, если тебя ещё не убили, я приеду и добью тебя сама! Что?!!

— Он умер, Ульян, он умер...

— Да кто, Кать, кто?!

— Ребёнок умер.

— Господи, чей?! Мой? (У Катьки детей нет.)

— Дура... Мой ребёнок умер. Всё...

И тихий вой — такой, будто подругу мою душат подушкой.

Тут я понимаю, что либо Катерина как-то ловко за сутки успела сойти с ума, либо я чего-то не знаю.

— Катя, пожалуйста, скажи мне, где ты? (Ещё остаётся надежда, что корпоратив какой вчера был, человек хорошо провёл время, вот и привиделось. Мало ли: дело-то житейское...)

— Я в больнице, Ульян.

— Да в какой?! В скорбный дом тебя, что ль, свезли? Ты можешь хоть что-нибудь внятно объяснить?!

— Я не хотела никому говорить, боялась сама себя сглазить. Уль, я была беременна, пять месяцев уже. Всё было хорошо, а вчера он умер... Замер. Всё.

Катька много лет неистово боролась с бесплодием, отдавая этому всю душу и содержимое кошелька. Все круги гинекологического ада к этому времени она прошла не один раз, и, честно говоря, я думала, что тему эту она для себя закрыла, потому что давненько не слышно было от неё историй про бесконечные госпитализации, приёмы гормонов и цены на ЭКО.

— Кать, не плачь... Кать! (Господи, что говорить-то в такой ситуации? Как утешить?)

— Чем, Ульян, чем я хуже других? Чем я Бога так прогневила? Почему Он мне дал эту радость, а потом отнял? Ребёнок уже толкался, я и имя придумала, любила его больше жизни... Почему?!

— Кать... Это не ты. Кать, ты не виновата...

— А кто?!

— Катя...

— Кто?! Кто меня проклял?!

— Да мужики, мужики виноваты. Слабые они все, больные — ни замуж выйти, ни зачать. (Боже, что я несу!) Кать, ты бросай всё и срочно приезжай ко мне, поедем в Грузию, вдвоём. (Какая Грузия?! Зачем? Отродясь там не была...)

— Меньшикова, я понимаю, что у тебя четыре утра и ты плохо соображаешь, но причём тут Грузия? И мужики...

— Кать, там тепло ещё сейчас. Солнце, фрукты, вино и хачапури... (На что я туда поеду? Только из отпуска, первая рабочая неделя.)

— Мать, ты чокнутая. Пока. Перезвоню.

Через две недели Катька уже была у меня, и поезд «Москва-Владикавказ» мчал нас навстречу Военно-Грузинской дороге, чахохбили и хванчкаре.

***

Ехать — не близко. В дороге решили виртуально изучить туристические тропы Грузии, не ограничивая себя гастрономическим туризмом. Катя уже немного отошла, конечно, но... Женщине, так жаждущей материнства и потерявшей ребёнка, никакой «переменой мест» рану не зашьёшь. Поэтому я изо всех сил, суетясь, пыталась занять наше с ней время — чтобы отвлечь, чтобы не думала о своей беде.