Про Николая Цискаридзе говорят так, будто он не человек, а явление. Явление не обязано быть удобным, вежливым или понятным. Его либо изучают, либо боятся, либо пытаются разоблачить. Иногда — всё сразу.
Я заметил одну странность: чем громче вокруг него разговоры о детях, семье, «нормальной жизни», тем спокойнее он сам. Будто этот вопрос решён давно и бесповоротно, как приговор, который не обжалуют.
— У меня не будет детей, — сказал он однажды.
И в зале стало тихо. Не потому что было страшно, а потому что редко слышишь такую честность.
Рождение вопреки и женщина, которая не сомневалась
Он не должен был появиться на свет.
Так решила медицина.
Его мать, Ламара Николаевна, услышала диагноз «бесплодие» без истерики. Она вообще не была женщиной истеричной. Она была из тех, кто сначала молчит, потом действует, а потом уже ничего не объясняет.
Она поехала в горы.
Нашла полуразрушенный храм.
Там стояла одна-единственная стена, и на ней — лик.
— Я не прошу чуда, — сказала она. — Я прошу шанс.
Через несколько месяцев она забеременела. В сорок три.
Когда родился Коля, она смотрела на него так, словно всё остальное в жизни было черновиком.
Отец — отдельная история. Женатый сосед. Тихий. Вежливый. Слишком правильный, чтобы вмешиваться в судьбу. Знал он или нет — неизвестно. Иногда незнание удобнее правды.
Ребёнок, которому сразу выдали взрослую роль
Мать боготворила сына.
Но не баловала.
— Ты должен быть лучшим, — говорила она спокойно, без нажима. — Потому что иначе тебя не простят.
Она хотела для него юридический факультет, костюм, кабинет, стабильность.
Он увидел «Жизель».
— Я буду танцевать, — сказал он.
— Ты будешь страдать, — ответила она.
— Значит, буду честным.
В балет его приняли не сразу. С третьей попытки. Как будто судьба проверяла, не передумает ли. Он не передумал.
Пётр Пестов не учил его ласково. Он ломал.
— Сцена не любит слабых, — говорил педагог. — А публика не любит счастливых.
Последние полтора года учёбы Николай плакал. Часто. Тихо. Зато выходил на сцену, как на войну. Позже он понял: его учили не балету — его учили одиночеству.
Большой театр как система уничтожения
В Большом театре он был лишним.
Слишком заметным.
Слишком умным.
Слишком независимым.
Пока Григорович был рядом — он танцевал.
Как только Григорович уезжал — его снимали.
— Ты неудобный, — сказали ему.
— Значит, живой, — подумал он.
Он не думал о деньгах. Он удивлялся, что за танец вообще платят. Пока не умерла мать. Понадобились деньги на похороны. И тогда он узнал, что она перед смертью заплатила медсестре за маникюр.
— Я должна уйти достойно, — сказала она.
С этого момента он перестал быть наивным.
Травма и женщина, которая осталась
Колено сломалось так, будто решило уйти первым.
Французская клиника.
Операция. Потом ещё одна. Потом ещё.
Инфекция. Температура. Десять операций.
Он лежал и думал, что сцена его больше не ждёт.
Рядом была Галина Казноб.
— Встань, — говорила она.
— Не могу.
— Тогда будем учиться заново.
Она не обещала чудес. Она просто не уходила.
Когда он снова вышел на сцену, он понял: любовь — это не семья, а присутствие.
Кислота, молчание и уход
История с Филиным была последней каплей. Его не обвинили — его заподозрили. В Большом этого достаточно.
— У вас конфликты.
— У меня принципы.
— Это одно и то же.
Контракт не продлили. Он ушёл после «Жизели».
Тихо. Без слёз. Без просьб.
— Я не жертва, — сказал он. — Я просто не хочу быть частью гнили.
Ректор, скандалы и чужие дети
Назначение в Академию Вагановой вызвало вой.
— Он не наш!
— Он чужой!
Через год те же люди голосовали за него.
Потом появились фото. Видео. Слухи.
«Внебрачный сын».
Он молчал.
— У меня легко узнаваемые ноги, — сказал он однажды. — Балетные.
История рассыпалась сама.
Когда он сказал, что у него есть дочь, все оживились.
Оказалось — крестница. Девочка, которую он воспитывал с десяти лет.
— Этого достаточно, — сказал он.
И в этом было больше отцовства, чем во многих браках.
Почему он не стал отцом
Он объяснил это просто.
Он слишком хорошо знает, что такое ответственность.
Он слишком рано стал взрослым.
Он слишком долго жил в режиме «выжить».
— Я не хочу быть плохим отцом, — сказал он. — А хорошим быть не обещаю.
Он не одинок.
У него ученики.
У него сцена.
У него тишина, в которой он не боится остаться.
Мы живём в мире, где от людей требуют продолжения рода, но не требуют честности. Где семья — обязательный пункт анкеты, а одиночество считается дефектом. Цискаридзе нарушил это правило. Он не стал отцом — и не соврал, что хотел, но «не получилось». Он просто сказал: «Я не готов». Это бесит больше всего.
Скандал вокруг него не в слухах и не в фотографиях. Скандал в том, что человек публично отказался играть в общепринятую драму. Он не просил сочувствия, не оправдывался, не изображал нормальность. Он выбрал свободу — и заплатил за неё одиночеством, которое другие называют трагедией.
И если вдуматься, Цискаридзе — не про балет. Он про редкий тип людей, которые не размножаются, а оставляют след. Его дети — это ученики, спектакли, принципы. Всё остальное — лишь попытка общества заставить его жить «как все». А он, к счастью, никогда этого не умел.