Что объединяет Врубеля, Кустодиева, Рериха, Филонова и Малевича? Каждый из них нашел свой уникальный язык в искусстве — и с его помощью открыл зрителю порталы в новые миры — от радостного шума русских ярмарок до звенящей тишины вечности. Чтобы напомнить, что большие мастера не вмещаются даже в те рамки, которые сами для себя изобрели, для каждого художника мы подобрали по две работы: эталонную, по которой его легко узнать, — и такую, которая способна удивить и открыть другие грани таланта.
Михаил Врубель
Написанные маслом картины Врубеля похожи на мозаики, собранные из магических кристаллов, или на витражи. В них чувствуется что-то демоническое, даже если на холсте всего лишь букет цветов в вазе или женский портрет. У героев огромные глаза, их взгляд и позы демонстрируют сложную внутреннюю жизнь, душевный надлом.
Александр Блок о Врубеле: «Я знаю одно: перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают перед человечеством раз в столетие, — я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим, и это заставляет нас произнести бедное, невыразительное слово: „гениальность“».
Борис Кустодиев
Купцы и купчихи, трактиры и ярмарки, шумные гулянья и неспешные чаепития. Кустодиев смешивает детские воспоминания о жизни в купеческой среде в Астрахани и фантазию, чтобы нарисовать идеализированный, теплый образ дореволюционной России, в которой все в изобилии, с размахом, через край.
Александр Бенуа о Кустодиеве: «Настоящий Кустодиев — это русская ярмарка, пестрядина, „глазастые“ ситцы, варварская „драка красок“, русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями...»
Василий Кандинский
На полотне нет ни сюжетов, ни узнаваемых предметов и форм. Прямые линии сочетаются с ломаными и волнистыми. Кажется, что все на картине находится в движении, а столкновение элементов должно производить какой-то неземной звук — надо только прислушаться. Цвета у Кандинского яркие, насыщенные, эмоциональные. Цвет ему нужен не для того, чтобы раскрасить объекты реального мира, а чтобы через него говорить со зрителем напрямую.
Василий Кандинский о себе: «Цвет — это клавиши, глаз — молоточек, душа — многострунный рояль. Художник есть рука, которая посредством той или иной клавиши целесообразно приводит в вибрацию человеческую душу».
Казимир Малевич
Никакой связи с привычной реальностью — только простые цвета и формы, лишенные смысловой и эмоциональной нагрузки. Ни теней, ни перспективы — фигуры возникают из ничего. Никому не придет в голову искать в этих картинах зашифрованные личные переживания художника или попытку вступить в диалог со зрителем. Очевидно, что эта живопись — манифест человека, который переизобретает живопись и не потерпит возражений.
Анатолий Луначарский о Малевиче: «Малевич не позволяет своим краскам сливаться и терять оттого, так сказать, свою породу. Такие смешения для него — мезальянсы, помесь, грязь. Мало того, он даже не любит, чтобы краски его соприкасались… Разумеется, это странные картины. Они по самому замыслу своему беспредметны и заумны. Это — зрительная музыка чистых тонов, очень строгая, даже суровая, так сказать, дорическая. И все же насыщенная радостью любви к цвету… Можно никак не ценить живописи Малевича, то есть не получать от нее никакого удовольствия, но, смотря на его работы, нельзя не признать таланта, упорства и системы».
Николай Рерих
Похожие на кристаллы горы лишены пейзажных подробностей: они — символ духовного восхождения, от них веет вечностью. Преобладают оттенки синего и фиолетового. Картины выглядят как идеальные декорации для медитации или молитвы. Рядом с ними хочется приглушить голос или вовсе замолчать.
Леонид Андреев о Рерихе: «Картины Рериха полны странного очарования: так сорока восхищается бриллиантом, даже не зная его великой и особой ценности для людей… Есть прекрасные художники, которые всегда кого-то и что-то напоминают. Рерих может напоминать только те чарующие и священные сны, что снятся лишь чистым юношам и старцам и на мгновение сближают их смертную душу с миром неземных откровений».
Павел Филонов
Картины Филонова состоят из мельчайших деталей: он выращивал образы на холсте, идя от малого к большому и подражая природе, которая собирает объекты из атомов. На полотнах нет фона, воздуха — все до последнего миллиметра занимает созданный живописцем образ. Художник описывал свой метод так: «Позволь вещи развиваться из частных, до последней степени развитых форм, тогда ты увидишь настоящее общее, какого и не ожидал». Его картины выглядят так, будто рассматриваешь их под микроскопом. А современный зритель и вовсе может заподозрить, что их сгенерировала нейросеть.
Татьяна Глебова о Филонове: «Почему я захотела учиться именно у него? 20-е годы — время живых исканий новых путей в искусстве. В произведениях Филонова мне тогда нравилось: пластическая гибкость и как бы движение на холсте изобретенных им форм, преодоление единства времени и пространства, глубина и богатство цвета. Его работы действовали не только на внешнее зрение, но и на внутреннее и казались сродни музыке».
Список художников, нашедших свой уникальный стиль, можно продолжать — приглашаем вас в комментарии. И на выставки Марка Шагала. Сейчас проходят сразу две: «Марк Шагал. Радость земного притяжения» в Пушкинском музее и «Библейские сюжеты. Марк Шагал и западноевропейское искусство 16–19 веков» в Нижнем Новгороде, в Волго-Вятском филиале Пушкинского. Оба проекта созданы при поддержке ВТБ. В основе живописи и графики Марка Шагала — его воспоминания о Витебске, еврейский фольклор и уникальный, восторженный взгляд на мир. Именно это позволило Шагалу создать уникальное пространство, в котором влюбленные летают, а животные умеют играть на скрипке.
Больше новостей из мира искусства и культуры — в наших каналах «Цвет настроения» в Telegram и «ВКонтакте».