Глава 21: Ипотека на счастье.
— Мы решили, — сказала мать, утирая руки о фартук. — Возьму на себя.
— Что? — Квартиру. На Раздольной. Маленькая, но своя. Вам — самое то.
Не будете по съёмным шляться. Жорик молчал.
— Ипотека, — добавила она. — Тридцать лет. Проценты — такие, что даже менеджер в банке отвёл глаза.
Он выдохнул. — Мама, ты уверена? — Я уверена в одном: ты не должен вернуться туда. И жену — держи. Не как женщину. А как повод не соскочить. Живи как мужик, хоть снаружи.
Они въехали в «новую жизнь» с двумя пакетами из «Пятёрочки» и чайником от бабушки. Инга — в серых спортивках и кофтах с растянутыми рукавами. Жорик — с похмельем и усталостью, как старая куртка, которую никто не стирает, чтобы не порвалась.
На стенах — обои с ромбами и чужой тоской. На потолке — трещина, похожая на линию судьбы. На кухне — газовая плита, которая шипела, как змея.
— Зато ванна своя, — сказала Инга. — И клопов не видно. Пока. Они засмеялись. Слишком громко. Почти по-детски.
Но смех быстро глох в пиве. Сначала — бутылка вечером. Потом — что покрепче. Потом — просто чтобы проснуться. И не проснуться.
Инга молчала. Она не закатывала глаза, не устраивала сцен. Просто смотрела. Как ветер, который ждёт, когда дом рухнет сам.
Однажды она заглянула в его рюкзак — зип-пакет, свернутый чек и крошки от снасти. Он даже не повернулся. — Это что? — Жизнь, — ответил он. Она ушла на кухню. Вернулась с двумя стопками водки. — Вместе так вместе.
«Она не злилась. Не упрекала. Она принимала меня, как татуировку, сделанную пьяным в девятнадцать: не нравится — но своя. Я ей был не муж. Я был шрамом.
И вместе мы — как крысы на льдине. Греемся, пока не растает всё к чёрту».
Иногда она смотрела, как он засыпает. Словно проверяла — не умер ли. В её глазах было что-то ревнивое. Не к женщине. К прошлому.
— Ты не любишь меня, — сказала она однажды. — Я не умею. — А к ней — умел? Он молчал. Инга кивнула. — Ладно. Только знай: я умею ревновать. Даже к духам.
Иногда она ложилась рядом. Без слов. Просто прижималась. А он смотрел в потолок и думал:«А вдруг она — и есть моя судьба? Просто не та, что я хотел?» Потом выдыхал:«Нет. Не она».
Инга курила на балконе. В тапках. В отцовой футболке. Он смотрел на неё из-за двери, как на соседа по купе, с которым делишь тишину, но не разговор.
— Если бы я могла вернуться назад, — вдруг сказала она, — я бы не пошла на свадьбу.
Он молчал. — Но всё равно пошла бы. Потому что других билетов не было. Он подошёл. Обнял сзади. Осторожно. Как будто она могла рассыпаться, если нажать слишком сильно.
— Ветта была красивой? Он замер. — А что? — Просто скажи. Он выдохнул: — Очень.
Инга кивнула. — А я — не очень. Зато живая. Пока что. Она выдохнула дым. Не в воздух — в его лицо. И пошла внутрь. Не оглянувшись.
Он остался на балконе. Ночью. Один. Под фонарём, что мерцал, как старая лампа в больнице. И впервые понял:«С Веттой я был вещью. С Ингой — человеком. Но человеком, которому не верят».