Грубо. Словно пытаясь вдавить в неё свою любовь и свою боль. Вот и все чувства. Мужская нежность в ту пору такая и была — не ласковая, суровая. Любили — молча. На душе — тепло, а на языке — колючки. Боялись, что засмеют. Боялись собственной этой мягкости, что в горле комом. Так и сохли понемногу, каменели. А бабы... Бабы свою невыраженную ласку, недолюбленность — в тело своё прятали. В грудь, в бока пышные. Не от пирогов это, девки... От тоски. Шукшин это знал. Не понаслышке — сам из этой боли высечен был. За Егора болел, который и любить-то не умеет, как люди, только болью своей давит. За Любу, которая и эту боль — как ласку принимает. Вся жизнь-то между ними — в этом одном жесте: рука на плече, и слова не вымолвить. Хороший фильм! Жизненный. Только время теперь другое. Нежность — не слабость. Слово тёплое — не позор. Можно научиться. Можно того «старшего брата» в голове, что строго велит «не раскисай!», — от роли персонального критика освободить. И жить, наконец, не по-воровски
- Ты хорошая, Люба! — жесткой, натруженной ладонью Егор погладил мягкое женское плечо
30 января30 янв
1 мин