Зоя Игнатьевна брезгливо отряхнула подол плаща. В сенях у бабы Нюры пахло прелой землей и старыми тряпками. Если бы не Ленка из планового отдела, которая клялась, что эта старуха творит чудеса, ноги бы Зои здесь не было.
— Мне бы сноху отвадить, — Зоя Игнатьевна положила на липкую клеенку пухлый конверт. — Жизни сыну не дает. Сама никчемная, ни роду ни племени, а вцепилась как клещ. Андрюша у меня мягкий, сам не бросит. Помочь надо.
Старуха, похожая на печеное яблоко, сгребла деньги костлявой рукой.
— Поможем, чего ж, — прошамкала она. — Вот тебе водица. Не простая, заговоренная. В темном месте настоянная, на убывающей луне шептанная. Капай ей в питье. По три капли, не больше. Станет она вялая, как трава осенью. Красота уйдет, силы покинут. Сама сбежит, или он ее, ослабшую, бросит.
Зоя Игнатьевна спрятала мутный пузырек в недра дорогой сумки. Сердце стучало ровно. Жалости не было. Была только цель — вернуть сына в семью, под свое крыло. А эта Марина... Лес рубят — щепки летят.
Марина вернулась с работы поздно. Ноги гудели так, что хотелось выть. Отчетный период в банке выматывал все жилы.
В квартире вкусно пахло пирогами с капустой.
— Мариночка, пришла? — Зоя Игнатьевна выплыла из кухни, вытирая руки о передник. — А я вот решила вас побаловать. Андрюша задерживается, так мы с тобой чайку попьем.
Марина испытала удивление. Обычно свекровь разговаривала с ней сквозь зубы, а визиты наносила только с ревизией — проверить пыль на шкафах. А тут — третий раз за неделю, и все с гостинцами.
— Спасибо, Зоя Игнатьевна. Только я устала очень, мне бы прилечь.
— Вот чайку попьешь и ляжешь, — настойчиво произнесла свекровь, усаживая ее за стол. — Я травки заварила, свои, дачные. Мелисса, чабрец. Сразу сон как у младенца будет.
Чай был темный, густой.
Марина сделала глоток и поморщилась.
— Горчит как-то... И землей пахнет.
— Это душица так играет, — быстро сказала Зоя Игнатьевна, не сводя с невестки цепкого взгляда. — Это святая вода, я добавила немного, для благодати. Пей, дочка, до дна пей. Там вся польза.
Марина, чтобы не обижать «подобревшую» маму мужа, выпила. Через полчаса тело стало ватным. Язык ворочался с трудом. Она кое-как добралась до кровати и провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений.
Через два месяца Марину было не узнать.
От цветущей молодой женщины осталась тень. Она таяла на глазах, силы покидали её. Роскошная коса, гордость Марины, поредела и потеряла былой блеск.
Андрей нервничал.
— Марин, ну сходи ты к медикам! — он смотрел на жену с жалостью пополам с раздражением. — Ты же таешь на глазах. Дома бардак, сама как привидение. Мне мужики на работе говорят, что я жену довел, а я не понимаю, что происходит.
— Я ходила, Андрюша, — тихо отвечала Марина. Голос у нее стал слабым, дребезжащим. — Анализы ничего не показывают. Врачи говорят — неизлечимая болезнь, нервы. Медикаменты прописали, я пью, но не помогает.
Зоя Игнатьевна теперь почти жила у них.
— Сынок, — шептала она на кухне, пока Марина лежала в спальне. — Ну посмотри ты на нее. Это не недуг. Это лень и блажь. Или, не дай бог, принимает чего. Сейчас молодежь такая пошла... Тебе здоровая жена нужна, наследников рожать. А эта... пустоцвет.
Андрей отмахивался, но червячок сомнения уже точил. Мать умела капать на мозги виртуозно. Он стал задерживаться в офисе, лишь бы не видеть потухший взгляд жены и не слышать участливого шепота матери.
Развязка наступила в четверг. Андрей планировал уехать в командировку, но рейс отменили. Он решил не звонить, сделать сюрприз, купить по дороге торт.
Подходя к двери, он услышал голоса.
— Пей, говорю! — голос матери звучал жестко, приказным тоном. — Чего нос воротишь? Я для кого старалась?
— Зоя Игнатьевна, меня тошнит от него... Не могу больше, — слабый голос Марины.
Андрей замер. Он тихонько повернул ключ в замке. Дверь открылась бесшумно — он сам смазывал петли неделю назад.
В прихожей на тумбочке стоял планшет. Андрей использовал его как монитор для камеры, которую поставил месяц назад, чтобы следить за котом — тот повадился драть новый диван.
На экране была кухня.
Марина сидела за столом, опустив голову на руки. Зоя Игнатьевна стояла к ней спиной, у столешницы. Она достала из кармана кофты тот самый пузырек. Оглянулась на дверь — лицо у нее было хищное, сосредоточенное. Быстро капнула в кружку темную жидкость. Раз, два, три, пять... Потом размешала пальцем и поставила перед невесткой.
— Это святая вода, от сглаза, — блаженным голосом произнесла мать, поворачиваясь к Марине. — Тебя сглазили, вот ты и занемогла. Пей!
Марина покорно взяла чашку.
У Андрея потемнело в глазах. Пазл сложился. Внезапное недомогание жены. Странный землистый запах на кухне. Навязчивая забота матери.
Он влетел на кухню в тот момент, когда Марина поднесла кружку к губам.
— Не пей! — рявкнул он так, что чашка выскочила из рук жены и разлетелась вдребезги.
Темная лужа растеклась по светлому ламинату. Запахло сыростью и плесенью.
Зоя Игнатьевна подпрыгнула и прижала руки к груди.
— Андрюша... Ты чего пугаешь? Вернулся?
Андрей не смотрел на нее. Он подошел к столу, где мать в суматохе забыла спрятать пузырек. Взял его. Открутил крышку. Понюхал.
— Святая вода, значит? — тихо спросил он.
— Да, сынок, из монастыря... Для Мариночки...
— Из какого монастыря? — он шагнул к матери. — Где в монастырях такими средствами торгуют? Или это запрещенные вещества?
Зоя Игнатьевна попятилась. Она никогда не видела сына таким. Его лицо окаменело.
— Ты не понимаешь! — взвизгнула она, срываясь. — Она тебя губит! Она не пара тебе! Я спасала тебя! Ну поболела бы немного, уехала бы к маме своей, и все!
— Поболела бы? — Андрей кивнул на жену, которая в ужасе жалась к стене. — Посмотри на неё, она совсем ослабла! Ты причиняла ей тяжелые повреждения. Методично, каждый день.
— Я мать! Я лучше знаю!
— Вон, — сказал Андрей.
— Что?
— Вон из моего дома.
— Ты выгоняешь мать? Из-за этой...
— У тебя пять минут, — Андрей достал телефон. — Или я вызываю органы и медиков. Пусть делают экспертизу этого средства и проверяют состояние Марины. Ты понесешь ответственность, мама.
Зоя Игнатьевна поняла — он не шутит. В его глазах не было сына. Там был чужой, страшный человек.
Она металась по прихожей, хватала сумку, плащ. Андрей стоял и смотрел. Молча.
— Прокляну! — выплюнула она уже в дверях. — Приползешь еще!
Андрей захлопнул дверь. Щелкнул замком. Потом еще раз, на верхний оборот.
Споткнулся, осел на пол прямо в коридоре и закрыл лицо руками. Марина подползла к нему, обняла острыми коленками. Они сидели в тишине, и их трясло обоих.
Восстановление заняло почти год. Организм Марины был истощен из-за тяжелых повреждений. Пришлось долго восстанавливать силы и принимать медикаменты.
Андрей был рядом. Он научился готовить диетические супы, сам возил жену по врачам. Он чувствовал вину — огромную, тяжелую, как испытание. Как он мог не видеть? Как мог позволить?
Зоя Игнатьевна пыталась звонить. Сначала с угрозами, потом с жалобами на плохое самочувствие. Андрей занес ее номер в черный список. Он сменил замки, а потом они и вовсе продали ту квартиру — слишком тяжело было там находиться. Купили дом в пригороде.
Свекровь не сдавалась. Она писала родственникам, рассказывала байки, что невестка-краля опоила сына, настроила против матери. Родня вежливо кивала, но в гости к Зое перестали ходить. От нее веяло злобой, как от того пузырька — холодом.
Через два года она действительно занемогла. Не от магии, не от бумеранга. От собственной желчи, которая разъедала ее изнутри, и от одиночества. Тяжелые недуги не давали ей покоя. Медиков она вызывала по три раза на дню, просто чтобы поговорить с живым человеком.
А у Марины и Андрея все наладилось. Не сразу, не вдруг. Но когда Марина увидела на тесте две полоски, она впервые за долгое время заплакала от счастья, а не от удара.
Родился крепкий мальчишка, Ванечка. Бабушку он никогда не видел.
Однажды, гуляя с коляской в парке, Андрей увидел мать. Она сидела на лавочке, сгорбленная, постаревшая лет на десять. Кормила голубей.
Андрей остановился. Сердце ухнуло куда-то вниз. Это была его мама. Та, которая водила его в первый класс, которая не спала ночами, когда он сильно занемог.
Марина сжала его локоть. Она тоже увидела.
— Хочешь подойти? — тихо спросила она.
Андрей смотрел на мать. Вспомнил мутный пузырек. Вспомнил, как тяжело было его жене.
— Нет, — твердо сказал он. — У нас нет бабушки.
Он развернул коляску, и они пошли по аллее в другую сторону. Солнце светило ярко, Ванечка смешно сопел во сне, и воздух пах не сыростью, а просто опавшей листвой и осенью.