Во тьме космоса, за пределами нашего скудного понимания, таятся формы существования, столь древние и чуждые, что одно лишь осознание их реальности грозит распадом хрупкой человеческой психики. Этот «космический ужас», мастерски описанный Говардом Филлипсом Лавкрафтом, коренится не в страхе перед клыками или щупальцами, а в трепете перед абсолютно Иным — разумом, чья логика, мораль и цели навсегда останутся за гранью нашей способности к пониманию. Два, казалось бы, таких разных произведения — советский телефильм «Посредник» 1990 года и современный сериал «Одна из многих» (2025) — оказываются глубокими и тревожными размышлениями на эту тему. Они переносят лавкрафтовский ужас из мифических глубин океана и пустоты космоса в самое сердце человеческого общества, предлагая две диаметрально противоположные, но одинаково пугающие модели встречи с непостижимой древностью. Если древние боги Лавкрафта равнодушно спят, ожидая своего часа, то эти новые воплощения Иного активно стремятся пересоздать человечество по своему образу и подобию, предлагая либо насильственное порабощение, либо соблазнительное растворение.
«Посредник», рождённый в эпоху крушения одной великой утопии и тотального сомнения в любой другой, с первых кадров дышит леденящим пессимизмом. В основе его — повесть Александра Мирера «Главный полдень», чьи идеи фильм не просто адаптирует, но и доводит до мрачного апогея. Цивилизация «Путь», вторгающаяся в тихий провинциальный городок, — это воплощение холодного, иерархического космического разума. Её адепты, носящие имена геометрических фигур, лишены не только индивидуальности, но и той самой «человечности», которую Лавкрафт считал иллюзорной перед лицом вселенной. Их технология — устройства-«посредники» — это инструмент не коммуникации, а полного замещения. Они не ведут диалог, они изгоняют душу и занимают тело, как некую биологическую машину. Ужас здесь — в полной потере agency, в превращении в сосуд для чужой, неумолимой воли. Это ужас паразита, который не просто убивает, а сохраняет оболочку жертвы, делая её частью чужеродного, тоталитарного организма.
Общество «Пути» — это кошмарная проекция доведённого до абсолюта имперского порядка, космического фашизма, где ценность индивида равна нулю. Лавкрафт часто писал о древних культах, мечтающих о возвращении богов, которые принесут новый мировой порядок. «Путь» и есть такой «бог» — безликий, технократичный, видящий в многообразии жизни лишь сырьё для экспансии. Сопротивление этому ужасу, что символично, оказывается возможным лишь благодаря незавершённости — детскому, не до конца сформированному сознанию, которое не может быть корректно «считано» и перезаписано.
В этом есть горькая ирония: будущее человечества, его последняя надежда, лежит не в прогрессе и силе, а в своеобразной уязвимости и незрелости. Фильм, снятый в гнетущей, почти монохромной эстетике, где сама повседневность становится фоном для тихой катастрофы, является мощнейшей аллегорией на тоталитаризм любого толка. Это лавкрафтовский ужас, принявший форму идеологии, где древнее чудовище говорит языком приказов и протоколов.
Совершенно иную, но столь же непостижимую и древнюю сущность являет собой «Плурибус» из сериала «Одна из многих».
Если «Путь» — это захватчик извне, то «Плурибус» — это пробудившийся внутренний демон, вирусный разум, возможно, дремавший в космическом льде или межзвёздной пыли с незапамятных времён. Его метод — не насильственное вытеснение, а соблазнительное слияние. Он не порабощает волю, он упраздняет саму её необходимость, растворяя индивидуальное «я» в океане коллективного блаженства. Здесь лавкрафтовский ужас оборачивается своей самой коварной стороной: он предлагает не смерть, а величайшее искушение — избавление от боли, одиночества, конфликта и ответственности. Общество, рождающееся под влиянием «Плурибуса», с первого взгляда кажется воплощением утопии, тем самым коммунистическим идеалом гармонии, о котором мечтали поколения. Но цена этого рая — полный отказ от самости. Это коммунизм не как социально-экономическая система, а как биологический и метафизический факт, достигнутый через добровольную капитуляцию личности.
Главная героиня, иммунная к вирусу, становится трагической фигурой лавкрафтовского исследователя. Она сохраняет рассудок, но её проклятие в том, чтобы наблюдать, как весь мир вокруг сходит с ума, обретая счастье в самоуничтожении. Её одиночество абсолютно и невыносимо, ибо она противостоит не ненависти, а всеобъемлющей любви коллективного разума, жаждущего включить в себя последний островок инаковости. Ужас «Плурибуса» — это ужас конца истории, окончательной и бесповоротной победы порядка над хаосом индивидуальных желаний и мыслей. Это реализация лавкрафтовской идеи о том, что человечество — лишь мимолётная случайность в холодной вселенной, которую древние, могучие силы могут в любой момент стереть или переформатировать, даже из самых благих, с их точки зрения, побуждений.
Таким образом, проводя глубокое сравнение, мы видим, что оба произведения используют лавкрафтовскую парадигму для исследования пределов человеческого, но ведут к разным экзистенциальным пропастям. «Посредник» говорит об ужасе иерархического поглощения. Его древняя сила агрессивна, внешня и стремится построить империю, где человек — винтик в чуждой социальной машине. Это классический ужас перед Чужим, который хочет нас уничтожить или поработить. «Одна из многих» исследует ужас тотального слияния. Его древняя сила пассивна, соблазнительна и внутрення; она предлагает рай, который является могилой для индивидуального сознания. Это более изощрённый ужас, ужас перед тем, что мы сами, в поисках покоя и единства, можем добровольно отказаться от дара своей отдельности.
«Путь» похож на Ктулху — могущественное, спящее божество, чьи пробуждение и приход несут гибель и безумие в привычном понимании. «Плурибус» же ближе к существам вроде Йог-Сотота или Азатота — к безличным силам, олицетворяющим саму структуру реальности, поглощающую всё в себе. Оба подхода враждебны человеческой индивидуальности, но если первый бросает ей открытый вызов, то второй делает её ненужной и устаревшей концепцией. В этом — главный философский вклад обоих произведений. Они напоминают нам, что космический ужас Лавкрафта эволюционировал. Он больше не прячется в заброшенных портовых городах или на страницах старых манускриптов. Он может прийти в облике безупречной логики инопланетной цивилизации или в форме вируса, несущего всеобщий мир. И самый глубокий страх заключается уже не в том, что древние боги нас уничтожат, а в том, что они предложат нам такой путь развития, на котором наше «я», со всеми его страданиями, противоречиями и свободой, будет признано ошибкой эволюции и бесшумно упразднено во имя всеобщего, непостижимого и древнего блага.