Забавно, что я никогда не мечтала о деревне. Моя комната в родительской квартире выходила окнами на оживлённую трассу — шумную, пыльную, которая мне казалась символом динамики и свободы. Я обожала город: высотки, неоновую рекламу, шум метро, разговоры по мобильному в два часа ночи. Я упорно, по кирпичику, строила свою жизнь и карьеру так, чтобы, когда нырну с головой — вынырнул только на верхних этажах.
Мне было двадцать два, когда меня впервые пригласили на собеседование в крупнейшую консалтинговую компанию столицы. Тогда я носила туфли на нелепо высоких каблуках и экономила на еде ради ещё одной пары. Внешне всё выглядело идеально: сложенные волосы, безупречная белая блузка, даже лёгкая уверенность в жестах, которую я надевала, как макияж. Внутри же всё дрожало — честолюбие болело, ощущение собственной хрупкости звенело в груди.
С того дня всё завертелось. Я попадала в мир, о котором мечтала всю юность: ранние подъемы по будильнику, встречи, где никто особо не слушает тебя, часы возле кофемашины с такими же, как я — горящими или уже подуставшими. Офис с традиционными «фруктовыми четвергами», квартальные отчёты, дешёвая еда в фудкорте бизнес-центра, бесконечные презентации.
В первый месяц сердце стучало так, что я не могла уснуть до двух часов. Я была счастлива, что моя жизнь, наконец, обрела структуру: каждый день был расписан едва ли не по минутам. К концу полугода я замечала, что осталось мало пространства для шуток — жизнь заполнили дедлайны, встречи, звонки. А ещё — новая пара каблуков каждые три месяца, потому что старые выходили из строя. Я стала, как героиня ромкома «Дьявол носит Prada», только без стилистов и глянца.
Мама часто звонила из нашей маленькой деревушки в Рязанской области, рассказывала, как у соседей опять коза задом вышла в огород, как у Галки огурцы растут лучше, а её варенья хватило бы на весь район. Я смеялась, слушая её трёп, и ни на минуту не могла представить себя на её месте: пахать грядки, коптить курятину, вести железобетонный торг на местном рынке за яблоки размером с кулак. Я — не такая, я создана для другого.
Но потом наступил тот самый, переломный год. Теперь люблю думать о нём просто как о Большом Выгорании. Всё, что когда-то казалось победой, стало узами, обыденностью и каждодневным стрессом. Я стала уставать от смеха коллег, от света офисных ламп, от вкуса кофе из пластикового стаканчика. Настолько банально прозвучит, но даже дождь лился на стекло одинаково скучно.
В то утро у меня была важная встреча с иностранными партнёрами. Я проснулась рано, надела свои любимые шпильки, выпрямила волосы. Смотрела на себя в зеркало и вдруг ощутила: нет меня в этом отражении. Есть фасад, есть успешная женщина с идеальной укладкой, а внутри — пустота и ощущение, будто стою на сцене среди чужих декораций.
Встреча прошла отлично. Я расторопно отвечала на вопросы, молниеносно лёд улыбалась — и с каждым «спасибо» чувствовала спазмы в животе. Вечером задержалась на работе. Из окна тридцать седьмого этажа смотрела, как город уходит в закат — внизу медленно ползут автомобили, поднимаются клубы выхлопных газов, гудит жизнь, но я вдруг поняла, что меня это всё больше не касается.
Почти механически позвонила маме. Она ворчала, что хлебопечка опять сдохла, у ёлки возле дома лиса подкоп сделала. А потом вдруг сказала:
— Приезжай просто так, Машка. Посиди со мной на лавочке. Домой съезди.
И впервые за долгие годы мне стало до слёз нужно именно туда — в тот дом, где пахнет кошкой, где возле ворот всё время кто-то шуршит листьями.
На следующей неделе я взяла отгул, приехала. Деревня встретила меня весной, запахом свежей земли и, если честно, лёгким презрением к моему прикиду: каблуки весело чавкали в грязи, волосы липли к лицу, а куртка, пусть и модная, оказалась абсолютно бесполезной. Мама встречала меня у калитки, всё время смеясь:
— Вот, приехала — как с картинки! Даже пайты не надела, дамочка.
Я обиделась. А потом пошла с ней за хлебом — мы давно так не болтали. На обратном пути мама обняла меня за плечи так крепко, что я чуть не заплакала от нахлынувшего воспоминания о детстве.
Вернулась в офис другой. Коллеги не заметили. Я только поняла, что сил возвращать себе прежний настрой у меня нет. Всё чаще ловила себя на мыслях: а что, если выбрать совершенно другой путь? Без элитных кофемашин и дресс-кода.
Несколько месяцев я сопротивлялась — головой понимала, что это лишь кризис, но сердце с каждым днём отзывалось сильнее на звонки мамы, на рассказы о собаках, о соседских новостях, о запахах её кухни.
Однажды ночью, когда я перелистывала календарь и вдруг осознала, что двадцать восемь — это не рубеж, а только поворот, приняла решение. В течение месяца продала квартиру, раздарила мебель, сдала кошку в добрые руки подруге (она её обожает), и, на удивление себе самой, купила себе простые сапоги — ярко-зеленые, с какой-то нелепой ромашкой сбоку.
Из вещей я взяла книги, ноутбук, одну коробку офисной одежды — «на всякий случай» — и чемодан тёплых вещей. Сосед рядом с лифтом, увидев мой багаж, только махнул рукой:
— Всё, Машка? В деревню навсегда?
— Навсегда, — впервые за годы выпалила я, и сердце дрогнуло в ожидании чуда.
Первое время всё было не так романтично, как казалось в мечтах. Никакого рассвета над нивами, никаких мини-фермерских радостей. Дома — сыро, куры шумят так, что отвыкла за одну ночь, печка не топится (папа у нас был мастером, но его уже шесть лет как нет). Мама бурчала:
— Бездельничала — теперь учись! Вот курям корма насыпь.
Я хотела ей ответить что-то резкое, но промолчала. Это было начало новой истории.
Первые дни ужасно злилась на себя. Ну и что я здесь забыла? На разводке электричества понимала ещё что-то, но у мамы кругом изолента и старые провода. После борьбы с курами я ушла к речке и долго сидела одна. В голове вертелись слова: «Сама выбрала».
Сменилась неделя, и постепенно я втянулась. Оказывается, печку разжигать — целая наука: сначала мелкие ветки, сушь, потом уже поленья. Руки почернели от золы, но мне нравилось ощущение победы над собственной беспомощностью. Кошка мурлычет, мама из окна подмигивает — какой-то уют, который не подделать ни одним декором.
Позже познакомилась с соседкой Валей. Она — ровесница моей мамы, но темперамент как у юной барышни. Валя любит всех учить, и меня это сначала раздражало, а потом я поняла: в каждом её совете — богатство жизни.
Однажды она встретила меня на улице:
— Маш, а ты ведь городскую свою жизнь сильно тосковать будешь?
— Пока не знаю… наверное. Но тут спокойнее.
— У спокойствия свой вкус, а у города своя цена, — философски сказала она.
В мае я уже возилась на огороде, разбирала старые сараи и даже занялась ремонтом теплицы. Кур полюбила, каждую называла по имени. Мама смеялась, что я всю «бизнес-память» на этих кур потратила — кто больше несётся, кто плутовка. Вечерами мы пекли хлеб, а я училась делать квас и переписывала рецепты в толстую тетрадь с пожелтевшими страницами. В доме запахло по-другому — не пылью, не мышами, а хлебом, молоком, чуть дымом от печи.
В июне к нам нагрянула Лера — моя бывшая коллега, всегда с идеальным маникюром и фразой: «Кофе? Твоя или моя встреча в Zoom?» Она появилась внезапно — на остановке, в ярко-красном плаще и с громадной сумкой. Я встретила её, смеясь:
— Не заблудилась на местности?
Она огляделась, вздохнула:
— А чего я тут забыла? У тебя совсем другая жизнь!
— Лер, попробуй денёк прожить — может, понравится.
На следующее утро я отправила её собирать яйца — Лера вернулась с лицом победителя.
— Я уже два раза уронила корзину! Куры — террористы, если честно.
— Привыкай. Тут у нас так, — засмеялась я.
Вечером мы сидели на крыльце, пили самодельный компот. Лера вдруг сказала:
— Знаешь, сейчас так спокойно, что даже немного обидно. Я в очереди на повышение, а счастья — как у тебя — всё нет и нет.
— Может, стоит чего-то нового попробовать? — осторожно спросила я.
— Может быть… — задумчиво кивнула она.
Когда Лера уехала, я долго думала о её словах. Правда ли я не жалею? Город, шум и быстрые деньги ушли из моей жизни, но пришли новые ценности: чувство дома, вкус работы руками, радость от того, что, пусть и сложно, вокруг — живое, настоящее.
Теперь каждое утро я встаю в шесть — не звонит никакой будильник, просто за окном кричит петух Гаврюша. Я топлю печку, потом иду кормить кур, отвожу маму на рынок, вечерами учу соседских ребят играть в шахматы. Мне больше не нужно смотреть отчёты и бояться дедлайнов. Моё счастье теперь пахнет влажной землёй, свежеиспечённым хлебом, шерстью мокрой от росы кошки.
Каблуки я иногда достаю — чтобы вспоминать, какой была. Но каждый раз улыбаясь убираю их обратно: теперь мои настоящие обувь — резиновые сапоги.