В коридоре больницы тусклые лампы мерцали, словно устали держать свет.
Сейран сидела у кровати — в простом свитере, без макияжа, с усталым взглядом, в котором всё смешалось: бессонные ночи, боль, страх, остатки любви.
Аппараты размеренно пищали, капля за каплей падала жидкость в вену.
Ферит лежал неподвижно, только лёгкое дрожание ресниц выдавало борьбу где‑то внутри, глубоко.
Сейран протянула руку, взяла его ладонь.
— Ты ведь, как всегда, упорный, — сказала тихо. — Даже смерть уговариваешь подождать.
Она улыбнулась сквозь слёзы, этот смех звучал так, будто её сердце само себя уговаривало выжить рядом с ним.
— Знаешь, я долго думала, зачем приехала, — продолжила она. — Может, чтобы доказать себе, что мне всё равно. Что твоя подлость, твои ложи и женщины — просто часть прошлого. Но нет. Так глупо убеждать себя в холоде, когда сердце жжёт.
Сейран провела пальцами по его щеке.
— Ты мне сделал больно, — сказала она почти шёпотом. — До крови, до корня души. И всё равно я хочу, чтобы ты жил. Пусть без меня. Пусть совсем по‑другому. Но жил.
Она поднялась, подошла к окну. За стеклом снег падал мягко, будто мир решил подсказать ей — всё можно начать заново, если кто‑то готов дышать.
— Просто проснись, Ферит, — сказала она сквозь слёзы. — Не ради семьи, не ради имени. Ради этого ребёнка, ради себя. Ради того, чтобы хоть раз сделать выбор сам.
Воздух будто стал плотнее. Аппарат пискнул иначе.
Она обернулась — мимика его лица изменилась на долю секунды. Пальцы чуть‑чуть сжались в её ладони.
— Ты слышишь меня?.. — прошептала Сейран, опускаясь обратно к нему. — Это хорошо… это всё, чего я просила.
Она не заметила, как плачет. Слёзы падали на его руку, и прибор фиксировал живое тепло.
И вдруг — короткий вдох. Тяжёлый, с остановкой. Потом — второй.
Аппарат выдал долгий ровный сигнал сердцебиения.
Сейран не отводила взгляда.
— Вот и всё, — сказала она сквозь плач, — теперь я могу не бояться.
Врачи ворвались в палату, суетливо проверяя показатели, но она не отошла.
Просто стояла, сжимая его ладонь, и впервые за все месяцы внутри — вместо боли — появилось тихое, тёплое живи.
