Сказывали старые люди, что в горах камень не просто лежит, а живёт своей долгой, неторопливой жизнью. Он помнит жар глубин, тяжесть земли, шорох подземных вод и тишину, в которой века проходят как одно дыхание. И не всякому дано эту тишину нарушить без беды. У самого края селения, где огороды кончались и начинался тёмный хвойный лес, стояла приземистая мастерская. Сруб её почернел от времени, крыша просела, а окно всегда было мутным, будто в нём не стекло, а тонкий лёд. Внутри же воздух был густой, прохладный, с запахом сырой породы и металлической стружки. Свет, попадая туда, делался мягким, пыльным, словно пробирался сквозь толщу земли. Вдоль стен лежали камни. Не навалом, не как попало, а каждый на своём месте, будто дожидался своего часа. Тёмно-зелёные глыбы с узорами, похожими на лесные тени. Медовые, прозрачные куски, в которых свет застревал и становился тёплым. Серые тяжёлые породы, строгие и молчаливые. И от каждого шло своё чувство — от одного прохлада ручья, от другого тяжесть скалы, от третьего скрытое, затаённое свечение.
Хозяин мастерской редко начинал работу сразу. Подойдёт к камню, обойдёт его кругом, проведёт ладонью по шероховатой поверхности и замрёт. Долго стоит, почти не двигаясь. Со стороны могло показаться, что человек без дела мается, а на самом деле в такие минуты и шла главная работа — без инструмента, без шума. Камень спешки не терпит. Его силой не берут. Первый удар всегда звучал глухо, глубоко, будто откликался не только в стенах мастерской, но и где-то под землёй. Осколки отлетали в сторону, и вместе с ними уходило всё лишнее, всё, чему не суждено было стать частью формы, что есть настоящее камнерезное искусство. Работа продвигалась медленно. Камень не прощает ошибки. Снимешь лишнего — и уже не вернёшь, не поправишь. Прожилка уйдёт, свет внутри померкнет, и останется лишь холодная пустота. Но бывало и иначе. Под руками начинало проступать что-то такое, что будто и не создавалось, а открывалось. Линия, скрытая в толще породы, вдруг продолжалась сама собой. Изгиб рождался не от замысла, а словно по памяти самого камня. Тогда удары становились тише, точнее, почти ласковыми. Инструмент не ломал — освобождал.
Однажды в мастерской появился тяжёлый зелёный камень с глубокими, волнистыми узорами. Долго он лежал нетронутым. В нём было что-то непростое, словно внутри спал образ, не желающий выходить на свет. Дни проходили в молчаливом ожидании. Свет из окна скользил по гладкой поверхности, и узоры то темнели, то вспыхивали мягким, живым блеском. Когда работа всё же началась, пыль стояла в воздухе плотной завесой. Часы тянулись за часами. Слои сходили тонко, осторожно. И постепенно из тяжёлой глыбы стал выступать силуэт. Сначала лишь намёк на движение, лёгкий изгиб, будто камень вспомнил о ветре. Потом линии сделались яснее, мягче, и в них появилась скрытая сила — не человеческая, не земная, а горная, древняя. К концу работы в мастерской будто стало светлее, хотя день был пасмурный. Зелёный камень больше не казался тяжёлым. В нём появилась глубина, как у лесной чащи после дождя. Поверхность ловила свет и не отражала его, а будто принимала внутрь. Фигура, освобождённая из породы, стояла спокойно и строго, с тем выражением, какое бывает у самой земли — терпеливым и вечным.
С той поры каждый новый камень встречали ещё тише и внимательнее. Потому что стало ясно: в любой глыбе может скрываться не просто узор или форма, а целая судьба, заключённая в холодной оболочке. И задача мастера не в том, чтобы навязать камню своё, а в том, чтобы разглядеть его собственное и бережно вывести на свет. А в горах по-прежнему лежали несчётные пласты породы, храня в себе тишину, время и образы, которым ещё только предстояло родиться. И лишь редкие руки умели прикоснуться к этой древней памяти так, чтобы камень не замкнулся, а открылся.