В традиционной рубрике «СЭ» — интервью бывшего вратаря «Торпедо», который уже 33 года живет и работает в Корее.
Мы уже прощались.
Валерий Сарычев, самый моложавый 65-летний человек, которого только встречали, подошел к первому номеру «СЭ» на стене. Постучал пальцем по стеклу, улыбнулся.
Вгляделись и мы.
Август 1991-го. Отчет о матче «Торпедо» — «Шахтер» — 2:0. Сарычев вышел на 87-й вместо Подшивалова. За выцветшей газетной строкой нам виделась драма. Правда, не очень понятно какая. А не драма, так сюжет: выйти на замену? На 87-й?
— К концу чемпионата мы играли по очереди — ясно было, что вот-вот уеду за границу, — рассказал Валерий. — Против «Шахтера» очередь была Подшивалова. А мне не хватало одного сухого матча, чтобы получилось ровно 100 игр без голов в чемпионатах СССР. Поэтому и выпустили. За три минуты точно не забили бы.
В тот год великолепный Сарычев будет признан лучшим вратарем СССР. Последним лучшим.
Но приз «Огонька» не получит, страна разваливалась. Остался на память лишь журнальный номер с портретом во всю обложку.
...Валерий Константинович Сарычев, набросив кепочку, растворился в московских сумерках. До Нового года оставались считаные дни. Билет в Сеул, ставший вторым домом, лежал в его кармане.
Нам казалось, даже в игровые времена походка Сарычева не была столь пружинящей.
Врачи
— В Москву каждый год приезжаете?
— Обычно да. Но была пандемия — три года не попадал. Самолеты не летали!
— Сейчас к нам тоже не особо летают.
— Да, корейцы пошли на поводу у «прогрессивного», как они говорят, человечества. Ввели санкции. Хотя теперь пытаются опять запустить прямой рейс в Москву. Но, видимо, уже наши сказали: а что вы нам предложите?
— Как добираетесь?
— Через Ташкент.
— Квартира на «Коломенской» у вас осталась?
— Да.
— Сдаете?
— Нет, дочка живет.
— Она же в Америке.
— Нет, там у меня сын. А дочка провела 17 лет в Канаде, потом вернулась в Россию. За год поняла, что здесь намного лучше. Интереснее!
— Что лучше?
— Да всё! От работы и менталитета — до любых услуг. В России она не жила с шести лет. Казалось бы, должна пропитаться западными ценностями. Вынужденно приехала в Россию на год — и уже не пожелала возвращаться в Канаду. Была изумлена качеством жизни: «Только здесь можно так себя реализовать!» Тем более с ее образованием. А там, говорит, кругом ЛГБТ (движение признано в РФ экстремистским и запрещено. — Прим. «СЭ») — ой, мама родная... Вспоминать не хочет!
— Давно в России?
— С 2019-го. Вышла замуж за русского парня.
— Кто по профессии?
— Химик. Как и муж.
— А сын?
— Банки, инвестиции, вклады. Окончил университет в Массачусетсе. Сейчас сам преподает. Вы, кстати, знаете, что в США и Канаде очень слабая медицина?
— Да бросьте.
— Я вам отвечаю! Совсем другая система! Люди в основном занимаются самолечением, покупают таблетки в аптеках. Попасть к врачу безумно сложно. Записываться надо за несколько месяцев. Многим рассказываю — удивляются. Говорю: «Ребята, вы просто не в курсе!» А у меня куча друзей в этих странах.
— Врачи хоть хорошие?
— Не особо. Вот оснащение отличное. А наши доктора точно лучше. Моя жена со всем этим столкнулась. Приехала в 2020-м в Москву — и свалилась с ковидом. В довольно жесткой форме.
— Застряла здесь?
— В том-то и дело! Но посмотрела на московский уровень медицины и была ошеломлена. Сама обстановка, насколько врачи терпеливо относятся к пациентам, а среди больных столько капризных... Их вытаскивают с того света, а они еще недовольны.
— Вы в это время были в Корее?
— Да. Увиделись через год.
— Вы тоже переболели?
— Нет. Со мной примерно в те же сроки другая беда приключилась. Заражение крови. В районе стопы зацепился за что-то, поранил — и не придал значения. Через пару дней поднялась температура. Я к доктору. Тот сделал тест на ковид и отмахнулся: «Ничего страшного. Обычная простуда».
А мне все хуже. Слабость. Как-то утром просыпаюсь — перед глазами все плывет, температура под 40. Приезжаю в госпиталь, меряют давление — тут же под капельницу. Пять или шесть трубок из меня торчало.
— Ого!
— Лежу и чувствую, как холод подкатывает. Прямо замерзаю. Еще и в сон клонит. Страха нет — наоборот, полное безразличие к происходящему. Думаю: «Вот так, наверное, и умирают». Ничего, на третий день пошел на поправку. Врач потом сказал: «Был бы послабее иммунитет — могли бы и не выкарабкаться».
Манеж
— Сохранили себя вы феноменально. Есть секрет?
— Знать бы! Живу в своем ритме, всё от природы... У меня советское воспитание. Я дисциплинированный, ответственный.
— Хотели бы мы так выглядеть в 65.
— Вы серьезно?
— Абсолютно. Ваши переломанные руки реагируют на погоду?
— Поднывают. Но я настолько привык к боли, что не замечаю. Никто не верит, что всю карьеру отыграл со сломанными руками. Ну не может такого быть! А у меня кости деформированы — вон, смотрите.
— Представляем, какую боль вы пережили.
— Когда ломаешь руку — боль все время одинаковая. Неприятная, ноющая. Но разрыв крестов — это совершенно другое. Даже мелькнула мысль — кажется, понимаю, почему люди умирают от болевого шока.
— Как случилось?
— 2000 год, «квадрат». Я разворачиваюсь — и чувствую: что-то пронзило. Повредил крестообразную. Еще и бутсы у меня Nike. Я их никогда не признавал. А тут надел — и на тебе...
Недели две не тренировался. Вроде полегчало. На носу финал плей-офф. В конце первого тайма кидаюсь за мячом, чтобы не ушел на угловой. Прыгаю — а на поле небольшой скос. Нога теряет баланс, уходит в сторону. Полностью дорываю связку!
— Сразу на носилки?
— Доиграл минут пять. Перебинтовали, я еще несколько раз упал, ловил мяч... Свисток, надо идти в раздевалку — а я не могу, боль адская! Все нарастает, нарастает! В перерыве лег в раздевалке, ногу вверх, лед. Думал, умру от боли. Да все ребята, когда кресты рвали, орали как сумасшедшие.
— В советское время страшные травмы на ваших глазах случались?
— Юрке Суслопарову в Харькове сломали лицевую кость. Это было ужасно. Прямо в раздевалке делали операцию, выправляли.
— Торпедовцы вашего поколения вспоминают историю — в Адлере на снегу въехали друг в друга Жуков и Бодак. Хруст стоял.
— Ха-ха! Была история! Играли «квадрат» на половину поля. Так все остановились, смотрели, как они рубились!
— Живописно?
— О, вы не представляете. Даже Иванов глядел как завороженный — Бодак летит в подкате, отбирает мяч, Жуков кидается следом, искры, хруст... Так и носились вдвоем с этим мячом. Поразительно — никто не сломался!
— Ноги самого Валентина Козьмича — один сплошной рубец. Вас чей-то шрам поражал?
— У парня из «Черноморца». Как же его звали-то... Вспомнил! Юра Горячев. Это что-то. Шрам толстый, от бедра до колена. Наверное, мышцу пересаживали. Когда в игре прямо перед глазами мелькнул, я обомлел.
— Вы играли в манежах, где поверх бетона тоненький ковер. Неудачно упадешь — станешь инвалидом. Ну и как там летали?
— Манежи были разные. Самый страшный — «Олимпийский». Там реальный бетон!
— А в армейском?
— Там помягче. А лучший — в Сокольниках. Как мы говорили, «матрас». Но вот что интересно — «Торпедо» не тренировалось в манежах!
— Все тренировались — а вы нет?
— У Иванова была фишка — не признавал синтетику. А спартачи в 1988-м начинали чемпионат в «Олимпийском». Второй матч тура как раз с ними. Потом в манеже должны принимать «Шахтер» и «Днепр». Мы берегли поле на Восточной. Там был лучший газон!
— Помним-помним.
— Нигде еще подогрева не было, а на «Торпедо» уже провели. Не прикасались к полю мы до середины апреля. Чтобы сразу не убить траву. Так вот, в 1988-м в первом туре выигрываем 2:0 в Одессе. Следующий матч — со «Спартаком» в манеже. Что делает Иванов? «Не будем, — говорит, — на этой резине тренироваться. Побегаем в Мячкове, на ледяном поле». В манеже сыграли с листа.
— Без тренировок?
— В том-то и дело! Ничья 0:0. Очень неплохо. Иванов говорит: «Ну и опять не будем тренироваться». Обыгрываем «Шахтер» 1:0. А дальше уже на нашем стадионе побеждаем «Днепр».
Потом-то я понял, в чем хитрость. Когда тренируешься в манеже, ноги сильно забиваются. Тем более резина плохого качества, твердая. Если постоянно работаешь, еще привыкаешь. А если раз-другой — все, организм изумлен...
— Вы вспомнили сумасшедший для «Торпедо» 1988 год. На своем поле потеряли только очко. С кем?
— С «Жальгирисом» — 2:2. Лешка Прудников тогда играл. Я как встал в ворота с начала сезона — все удачно и удачно. А тут середина мая, подходит Иванов: «К тебе претензий нет, но пойми — Алексей в олимпийской сборной, мы его из «Динамо» пригласили. Пусть сыграет».
— Прекрасно помним матч на Восточной со «Спартаком». «Торпедо» выиграло 2:0, Дасаев в ярости молотил кулаками по газону...
— Я тоже помню. Народу — биток! Как и с киевлянами, в тот год их мы тоже 2:0 хлопнули. Еще и на Кубок с тем же счетом.
— Вернувшийся с Олимпиады Юрий Савичев издевался над Бубновым.
— Да, Юрка его прилично повозил. Два гола забил. Чтобы за весь сезон дома потерять лишь очко — это что-то невероятное!
Жупиков
— Кто-то нам говорил — торпедовского капитана Пригоду в Швеции похоронили как бездомного.
— У меня есть своя версия. Не то что бездомный... Насколько знаю, обнаружили тело через несколько дней после смерти. Видимо, оторвался тромб.
— Семьи не было?
— Они с Леной развелись за несколько лет до этого. Саша Гицелов мне вкратце рассказал, он тоже в Швеции живет. С Серегой контактировали тесно.
— Из вашего поколения торпедовцев нет Жупикова, Редкоуса, Кобзева. Что случилось?
— Вася Жупиков работал с молодежной командой «Торпедо». Поехали на сборы, вечером посидели, а утром его нашли лежащим возле кровати. Тромб. Андрюшка Редкоус ушел не так давно. Подробностей не знаю. Но это был период коронавируса. А Вовку Кобзева сгубила ужасная болезнь, от которой певец Мигуля умер. Босс, что ли?
— БАС.
— Да! Кобзева я видел в последний раз на похоронах Иванова. Значит, 11 ноября 2011-го. Подхожу: «Вов, привет!» Такое впечатление, что он меня не узнал. Хотя до этого встречались, разговаривали. Отвечает: «Привет». Смотрит как-то отрешенно. Будто на постороннего. А сам с палочкой, похудевший. Спрашиваю: «Что с тобой?» — «БАС». Через полгода скончался. Осталось только вспоминать, как на каждом выезде с ним жили.
— Нам казалось, вы номер делили с Полукаровым. Вашу комнату ставили в пример — как самую аккуратную. Носочек к носочку.
— Это в Мячкове, на базе. Там мы с Полукаровым десять лет прожили!
— Странно, как вас Полукаров курить не научил.
— А Сашка никогда в комнате не дымил. Иванов-то знал, кто курит, но сильно не гонял. Был интересный момент: 1982 год, в конце сезона отправились в Италию. Прилетели, разместились в номерах. Я — с Жупиковым. Он сразу с сигаретой в туалет.
— А вы?
— Я вещи разложил, включил телевизор. Через 20 минут обед. Вася идет вниз, я еще в номере. Вдруг Иванов на пороге. Принюхивается: «Что, куришь?» Я пацан, 22 года. Начинаю ерзать — вот как и Жупикова не заложить, и самому не попасть? Если скажу «не я», то кто? Васька! Иванов с горечью: «Такой молодой, а уже курит». Разворачивается и уходит.
— К Жупикову истории липли. При вас он на поезд опоздал?
— Где?
— В Ленинграде, с Пригодой.
— Это вроде не в мое время было... А-а, нет, вру! В мое. Знаете, у Валентина Козьмича были свои принципы. Человек прошел огонь, воду и много-много медных труб. Если ты где-то прокололся — нужно было очень постараться, чтобы он тебе поверил. Заурядный рассказ не прокатит. Так что было с Жупиковым и Пригодой?
— Что?
— Опоздали к отбытию поезда. Возвращаемся в Москву, они приезжают после. Сразу собрание: «Давайте объясняйте».
— А Жупиков фразы строил старомодно — ну и начал: «Значит-с, дело было так-с. Мы пошли-с...» Тут не выдержал то ли Иванов, то ли Золотов, начальник команды.
— Это Валентин Козьмич дослушал — и произнес: «Ага. А теперь расскажу, как было на самом деле. Взяли баб, шампанского...»
Жупиков действительно интересно формулировал. Коля Васильев тоже. Старается, чтобы выходило по-книжному — звучит так занимательно. Это не опишешь, надо присутствовать. Самый смех слушать, как они с Юркой Ванюшкиным общаются. Васильев слово «команда» не скажет — обязательно «коллектив».
— Как-то оказавшийся в кузнечном цехе ЗИЛа Борис Поздняков поинтересовался у директора завода, доживают ли работяги до 55 лет, выхода на пенсию. Вы там бывали?
— Про кузнечный я слышал, но своими глазами не видел. А вот в обычном мы работали. Устраивались субботники — вся команда отправлялась в цех. Вставали на конвейер, собирали грузовики. Даже Валентин Козьмич что-то прикручивал!
— Работа самая нехитрая?
— Что над каждым из нас стоял специальный человек, контролировал — это правда. Запросто могли что-то не то закрутить.
Стрельцов
— Мы недавно наткнулись на карточку — Виктор Шустиков за год до смерти достал свой пленочный фотоаппарат, пошел снимать стройку на Восточной. Как растет новый стадион. Вы тоже заглядываете?
— Позавчера был!
— Впечатление?
— На саму стройку не пускают. Дошел до забора — что-то оттуда видно. Поле уже постелили, форма стадиона интересная.
— Старая лестница, граффити, ваш портрет. Вот что жалко!
— Это уже не вернешь. Что делать... В моем «Торпедо» сама атмосфера была домашняя. Я только туда попал — сразу почувствовал: вот команда, которая действительно даст много. Если ты сам захочешь. Иванов строго держал дисциплину — но ощущение дома, уюта не пропадало. «Торпедо» даже жило не как все команды, а в лесу.
— Если бы наши физиономии нарисовали на торпедовской лестнице, мы бы эту фотографию держали в телефоне. Показывали всем и каждому.
— У меня сохранились снимки с той стеной, в том числе на аватарке в корейском мобильнике. Но я не помню, чтобы показывал. Кому это интересно?
— Да бросьте, верх признания. Большего не представить.
— Наверное, в истории «Торпедо» у меня есть место. Приятно! Говорят, на новом стадионе тоже будут граффити. Вот и посмотрим.
— На той лестнице от силы было портретов десять.
— Мне кажется, побольше!
— Да?
— С левой стороны — люди из других видов спорта. На Восточной же школы бокса и борьбы. А справа — только футбол. Давайте вспоминать. Пригода, Полукаров, Никонов, Васильев, Маслов, Шустиков-старший, Стрельцов, Иванов, Пономарев, Колька с Юркой Савичевы, Тишков и я. А-а, еще Воронин, конечно!
— Воронина живым видели?
— Один раз. Это было за две недели до смерти. Май 1984-го, обыгрываем «Шахтер». А раздевалка на «Торпедо» нестандартная — ближе к двери стол Иванова, места ребят за углом.
У меня же кресло стояло так, что все просматривалось. Вижу — заходит седоватый человек в светлом клетчатом пиджаке. Сразу к Валентину Козьмичу. Тот встает, протягивает руку: «Привет!» О чем-то шепчутся — и Иванов из нагрудного кармана достает деньги. А ребята ходят туда-сюда, на этого гражданина внимания не обращают.
Он, пожав Иванову руку, ушел. Валентин Козьмич сел, задумался. Оглядел раздевалку так, что повисла тишина. Сказал не кому-то, а словно в пустоту: «Знаете, кто это был?» Все р-раз — насторожились. Кто? «Воронин».
— Стрельцова видели чаще?
— Да постоянно!
— На стадионе?
— Он на базу приезжал. Гонял мячик с ветеранами.
— Общались?
— Да вы что? Кто Стрельцов — и кто я? Сравнили! Хотя Эдуард Анатольевич был невероятно простой в общении. Смотришь на него: обычный дядька, скромнейший. Но ты-то знаешь, что это Стрельцов.
— Иванов что-то о нем рассказывал?
— Дружба их со временем сошла на нет, но Валентин Козьмич всегда уважительно отзывался об Эдуарде Анатольевиче. Маленький пример. Осенью 1990-го собираемся на базе после победного матча. Иванов выстраивает команду и говорит: «Вы, конечно, молодцы, хорошо сыграли. Но если хотите расти, нужно оставаться после тренировки, работать индивидуально, шлифовать каждый элемент. Все великие так делали, даже Пеле. Поверьте, не существует футболиста, которому не надо тренироваться».
Иванов замолкает — и вдруг после паузы: «Хотя нет. Был один... Стрельцов! Вот он и без тренировок мог обойтись». Кстати, на похороны Эдуарда Анатольевича мы не попали — готовились в Мячкове к игре с «Ротором». Она проходила в тот же день, 25 июля 1990 года. Потом сразу отправились на матч в Минск. А когда поездом возвращались в Москву, Иванов сказал: «С вокзала вся команда едет на Ваганьково. На могилу Эдика».
Шустиков
— Со старшим Шустиковым вы тоже общались?
— Так, здоровались... В последний раз встретил его на «Торпедо» за год до смерти Сережки. Он поднимался по той самой лестнице, где наши с ним портреты. Говорю: «Виктор Михайлович, здравствуйте». Вроде узнал меня. «Привет». — «Как вы?» — «Все нормально».
— Мы поражались — такой чудо-богатырь, миллион матчей без замен. А росточек — 176.
— Да, невысокий. Но на поле выглядел гренадером. Сегодняшний футбол мне стыдно смотреть. Люди падают, бьются в истерике, колотят рукой по полю... Что это?! Ты же мужик — встань!
— Полукарова в этой роли не представить.
— Да о чем вы говорите?! Я помню случай — Пригода сломал голеностоп так, что он вывернулся. Все развалилось! Но истерики не было.
— Что за случай?
— Играли двусторонку в манеже. Почему Валентин Козьмич и возненавидел-то эти сараи — как раз после травмы Пригоды. Сказал: «Лучше мы вообще тренироваться не будем, чем в них». А всем-то остальным нравилось: «Ух, манеж, тепло».
— Шустиков-младший — что за парень?
— Серега, как и отец, скромный, простой. Такой, знаете... Мягкий, пушистый мальчик. Безобидный. Вот Тишков — совсем другой.
— Какой?
— Целеустремленный. Нужно сделать? Сделает! Вожак, лидер. Четко знал, что ему надо, и двигался в этом направлении. Не стеснялся — подходил к нам, спрашивал. А Шустиков поскромнее, не лез.
— Разгильдяй по характеру?
— Я бы не сказал. Он будто шел на поводу у кого-то. Немножко несобранный. Хотя большой футбольный талант, это все видели. В мои времена с Шустиковым не было связано ни одной алкогольной истории!
— Позже начались приключения?
— Да. Мне рассказывали про катаклизмы: Сережка попался там, здесь... Куда-то ушел, откуда-то вернулся... Союз распался и начался бардак. Что было в «Торпедо» — вы помните.
— Мы вычитали — вы-то вообще не пили.
— «Не пить» — что в вашем понимании?
— Очень просто — ни капли.
— По праздникам выпивал. Знал, когда могу. Тяги к алкоголю точно не испытывал.
— Мы помним, после игры в Тбилиси все «Торпедо» было под градусом. А капитан Полукаров вышел из гостиницы — и направился к чужому автобусу.
— Это кто ж вам рассказал?
— Все торпедовцы того поколения.
— Все?!
— В том числе сам Полукаров.
— Ну, ребята, я был свидетелем таких моментов... Вам рассказать — под стол упадете.
— Так расскажите. Хоть чуть-чуть.
— Хорошо, слушайте. Когда Полукаров вышел с нардами под мышкой — это 1987 год. Там не были так уж навеселе, слегка... Интереснее получилось в 1988-м. Решался вопрос, возьмем мы бронзу или нет. До этого «Торпедо» десять лет не видело медалей. Постоянно в лидерах — а на стенку повесить нечего. Остается три матча — в Тбилиси и дома с «Араратом» и московским «Динамо». Надо взять три очка.
— За победу давалось два.
— Совершенно верно. В тот год мы дома всех чесали! Ясно, что кого-то обыграем. Если тбилисцев побеждаем — считай, медали есть. А дубль почему-то играл после нас. Обычно-то накануне. Это важная деталь в истории.
— Тогда запоминаем.
— Выходим на поле в страшный ливень. Вода стоит. Юрка Савичев во втором тайме бьет в ближний угол, от штанги залетает. Кое-как отбились, выиграли. А в Тбилиси было много болельщиков «Торпедо».
— Первый среди них — Аксель Вартанян.
— Тбилисский любимец Слава Метревели играл за «Торпедо» — с этого и началось! Он всегда приезжал на наши игры, после матча забирал Иванова. Только наутро возвращал. Мы, пацаны, глядели со стороны — такие легендарные люди...
Пакет
— Улетало «Торпедо» на следующий день?
— Разумеется. Рейсовым самолетом в 14.00. Вечером после игры в нашу гостиницу приехали грузины, болельщики «Торпедо». Они обычно как приезжали?
— С дарами?
— Еще какими! Здоровенные бутыли домашнего вина. Штуки три — минимум. А в ящиках стандартные бутылки. Коробки с фруктами. Все выгружается в номер к капитану, Пригоде.
— Иванов в курсе?
— Конечно. После ужина сказал: «Ребята, остался один шаг. Давайте соберемся, доведем дело до конца...» — «Хорошо!» Главное, не лукавили. Он уехал с Метревели, а мы пошли в номер, где ящики. Разглядываем это вино. Огромную бутыль с собой не повезешь.
— Не пропадать же.
— Вот-вот. Решили символически отметить. Пару стаканчиков вина на человека — и разойдемся. Остальное поделим, каждый домой возьмет. Вроде все шло по плану.
— Но?
— Жил я в той поездке в номере с Валькой Ковачем. Посидели, поболтали. Кто-то остался в карты играть. Валька тоже любитель был. Говорю: «Я спать. Дверь открыта. Придешь — тихонько ложись».
Явился под утро. А я на завтрак иду. Вижу — многих наших нет. До отъезда времени полно, обычно выдвигались в полдень. Еще и пообедать в гостинице успевали. Возвращаюсь в номер — Вальки нет. Опять, думаю, пошел в карты играть.
Потом обед. Мне в Грузии нравился борщ, изумительно готовили. Съедаю свою тарелку и прошу Сашу Петрова, массажиста: «Если кто-то из ребят не придет — скажи. Я его борщ возьму». Проходит минут 15 — Петров бродит по столовой, ничего не говорит. Окликаю: «Сань, ты узнал?» Он так отрешенно: «Ешь».
Собираем сумки, выходим. Забрасываю свою в автобус, иду обратно к гостинице. А у входа по бокам холодильники с мороженым. Помните, были такие, старой конструкции?
— Верим на слово.
— На одном из них лежит Пригода. Сумка висит на шее. Причем поза интересная — ноги стоят на полу, а тело на крышке. Склоняюсь над ним: «Серега!» А он говорить не может! Подзываю Ковача: «Валя, надо его быстро в автобус». Берем, ведем, укладываем в хвосте, там длинное сиденье.
Вы представьте: вчера был ливень, а сегодня жара. Какое испарение в львовском автобусе без кондиционера, какая духота? Стоим, ждем. Выходит наш полузащитник. Тоже видно, что режим нарушил.
— Но на холодильник не прикладывается?
— Нет. Просто раскованно себя ведет, шумно. Всем вокруг что-то рассказывает. Я подхожу: «Дружище, поменьше болтай. Много внимания притягиваешь». Он отмахивается: «Э-э!» Ну, еще под парами.
Все в сборе — кроме одного известного футболиста. Тут Метревели подвозит на «Волге» Иванова. Стоят, разговаривают. Ребята рассаживаются в автобусе. Кто-то отыскал того футболиста, который пропал. Ведут.
— Под руки?
— Да. Ногами вроде перебирает, но не так уверенно, как обычно. Главное, молчит.
— Умение промолчать — большое достоинство.
— Иванов так колюче взглянул — и отвел глаза. Всех пересчитали, едем. Метревели за нами в «Волге», а Иванов пересел в автобус. Вот здесь начались чудеса.
— Знаем мы эти чудеса, сами попадали. Кого-то начало тошнить?
— Езды до аэропорта час-полтора. Пригода лежит на заднем сиденье, не отсвечивает. За водителем — Иванов, дальше врач с массажистом, Золотов. Следом мы с Колькой Савичевым. Он около окна. Чуть позади говорливый полузащитник с тем самым футболистом. Которому совсем худо, постанывает. А бодряк не унимается, ерзает, толкает соседа: «Все нормально?» Тот и сказать ничего не может!
— Так мутит?
— Плохо человеку. А его качают, в бок толкают: «Ты в порядке?» Вижу — дело скверное. Вот-вот начнет блевать. Поворачиваюсь к Савичеву: «Пакет есть?»
Коля вынимает грязные бутсы. Трава, земля. Отдает пакет со всем этим полузащитнику. Тот, сфокусировавшись, берет — и надевает соседу на голову! Да еще поворачивает его в сторону, а сам отодвигается!
— Того стошнило все-таки?
— Вот в этот момент и рвануло. Смех и грех. Мы просто попадали.
— Валентин Козьмич тоже?
— Даже не повернулся! Как смотрел в окно — так и продолжил. Ни слова не сказал. Наконец доехали. Беднягу мы почистили, пакет сняли. Тому, кто это сделал напихали, хотя ему уже было все равно. Самого повело.
— Догнал эффект?
— Ага. Выбираемся из автобуса — а трое идти не в состоянии. Как дальше-то быть? Что делать?
— Могут в самолет не пустить.
— Вот именно. Кое-как вышли. Аэровокзал, палисадники. Усадили троих на бордюрчик, прислонили к автоматам с газированной водой. Сами окружили, чтобы не отсвечивали. Люди ходят, глазеют на нас! Тут объявление — вылет задерживается до 16.00. Фу-у-х...
— Это хорошо?
— Конечно! За два часа хоть придут в себя. А Метревели с Ивановым стоят в сторонке. Валентин Козьмич трезво оценил ситуацию — если разбираться, то в Москве. Сейчас толка не будет. Мне слышно, о чем говорят. Метревели глядит на эту троицу: «Эх, Валя! Мы и играть, и пить умели!» Иванов кивает печально: «Да-а...»
— Мы правильно понимаем — все запасы вина были выпиты?
— Обратно мы ничего не везли. А на рейсе, который из Москвы ждали, прилетал наш дубль. Там же Володя Поликарпов по прозвищу Тойота. Занимался всякими футбольными вопросами. Мы идем на регистрацию — держу Пригоду под локоть. Разогнуться, стоять прямо он не может. Сумка висит на шее.
Навстречу дублеры. Володька Тойота подходит радостный: «Серега! А мы только прилетели!» Пригода приподнял подбородок, взглянул на него: «Мне тебя жаль...»
Атмосфера
— А что за история с нардами? Каждый ее рассказывает по-своему.
— Тоже было в Грузии. Сыграли вничью за четыре тура до конца. А тогда лимит был — и мы перебрали, очко не получали. Вроде и не проиграли, а в таблице ничего не прибавилось. Ребята еще позволили себе.
Время выезжать в аэропорт, Иванов в автобусе ругается: вы такие-сякие, усугубили. Тут из дверей появляется Полукаров, под мышкой нарды. Походка ровная. Иванов: «Вот, посмотрите на капитана. Единственный, наверное, ничего не употреблял!» А Сашка р-раз — и мимо автобуса. Вообще в другую сторону. Валентин Козьмич охнул — и обмяк.
— Смешно.
— Но меня в том автобусе не было, знаю со слов ребят. А когда был, вышла другая история. Тоже в Тбилиси. Едем в аэропорт, передо мной Пригода и Круглов. В центре города памятник Шота Руставели. Сидит на коне.
— Это не Руставели. Кто-то другой.
— Тот точно был конный. Потому что постамент гигантский — и всадник. Я залюбовался! Вдруг Пригода толкает Круглова: «Витек, а, Витек?» — «Что?» — «Как же я вчера залез на этот памятник? Как на коня сел?!» Я обалдел.
— Он действительно сидел на коне?
— Я не видел. Но уверен — сидел.
— Мы как-то встречались с Полукаровым. Думали, угрюмый человек. А оказался замечательный.
— Саша — изумительный! У нас в «Торпедо» угрюмые не задерживались. Попадались своеобразные. Но атмосфера была классная.
— Вам есть с чем сравнивать. Побывали в ЦСКА — и говорили потом: «Никакого единения».
— Да. В ЦСКА провел десять месяцев, пока из-за переломанных кистей не комиссовали. Оказался в «Торпедо», по обстановке — небо и земля! Хотя состав в ЦСКА — одни звезды: Хидиятуллин, Глушаков, Тарханов, Чесноков, Колядко, Новиков, Букиевский... А атмосфера — не то.
— В чем выражалось?
— Каждый за себя. Уважение есть, а тепла нет. Поэтому с таким составом ничего и не выиграли.
— Зато Пригода когда-то рассказывал про торпедовское единение, сравнивая вашу команду с «Шахтером»: «Там пьют по линиям. Защитники — с защитниками, нападающие — с нападающими. А у нас все вместе!»
— «Торпедо» — это что-то особенное. Никаких группировок. Может, и в «Спартаке» так было, не знаю. Но у нас любой сложный вопрос решался всей командой. Поэтому Иванов, протаскивая свои идеи, собирал тренерский совет, в нем пять лидеров. Каждому давал слово.
— Нас вот что поразило — в начале 90-х кто-то из торпедовской молодежи, покидая команду, высказался про ваше поколение: «Смотрите на них. Они же ничего не добились! А ведь каждый считался когда-то талантливым футболистом».
— Вы меня удивляете. Не думаю, чтобы Чугайнов или Шустиков могли такое сказать. Мы были первыми, кто уезжал за границу. Пригода в Швецию, Полукаров в Израиль, я в Корею.
И вообще, мне в «Торпедо» никогда не казалось, что молодежь смотрит с сочувствием. Если был какой-то проблеск зависти — у нас эти вещи жестко пресекались. Атмосфера такая, что кого-то сама команда отвергала. Были эпизоды с Суслопаровым, Петраковым...
Петраков
— О, помним интервью Петракова. Мы даже выписали: «Команда меня не приняла, но с какого-то момента отношение переломилось».
— Честно говоря, она так и не приняла.
— Да?!
— Валерка как футболист — талантливый. Суслопаров не уступал. Железный человек. Таких немного — Пригода, Полукаров, Пивцов, Шавейко, Гостенин... Это уникальные люди.
— Так почему команда не приняла?
— Несколько моментов. У Иванова всегда были любимчики. Некоторых футболистов выделял, это чувствовалось. Команде такое не нравилось.
— Иванов очень любил Петракова.
— Да. Юрка и Валерка — одаренные ребята, действительно лидеры. Но не стоило их выделять так ярко. Команду раздражало! Но и к этому в «Торпедо» нормально бы отнеслись, если бы двоим не сходили с рук некоторые казусы. Иванов давал послабления. В то же время остальные получали по заслугам.
— Валентин Козьмич закрывал глаза на проколы?
— Нет. Но там, где нужны были радикальные меры, пытался спустить на тормозах. Выносил на общее обсуждение — и команда была против ребят. Если новости доходят до руководства завода, это уже серьезный момент. А Иванов сглаживал: «Ну давайте как-нибудь по-другому...» Хотя все высказались четко.
— За отчисление?
— Да! Было и такое! Расскажу один эпизод. В 1982-м полетели на игру с «Черноморцем». Стартовал чемпионат мира, нас позвали на товарищеский матч. За деньги, разумеется. Раньше много было таких шабашек.
Отыграли, возвращаемся — и какая-то задержка в аэропорту. Суслопаров с Петраковым выпили. Ну, бывает — но не нужно это демонстрировать! Махнул — сиди спокойно.
— А они?
— Начали в самолете чудить. Расшумелись. Короче, скандал. Дошло до самого верха. Вопрос стоял так — провести на базе собрание, вплоть до отчисления. Резонанс!
— Дальше что?
— Иванов говорит: «Давайте тайным голосованием решать, оставляем или нет». Что вы думаете? Каждый написал ответ, собрали бумажки — все за отчисление. Валентин Козьмич не ожидал такого единодушия. Суслопаров с Петраковым реально лидеры!
— Что делать?
— Иванов в ступоре: «А как... Надо же... Ребята, так нельзя! Давайте кого-нибудь оставим!» Новое голосование: кого оставляем?
— И?
— Ответ тот же — убрать двоих. Единогласно!
— Суслопаров и Петраков сидят в этом же зале?
— Нет. Их уже изолировали, так сказать.
— Как Иванову удалось все открутить назад?
— Валентин Козьмич — настолько влиятельная фигура во всех отношениях, что смог. Эти двое попросили прощения при команде: «Больше не повторится».
— Что же надо было творить в самолете, если дошло до отчисления?
— Там летел кто-то из руководителей завода. Все у них на глазах... Я как раз в 1982-м в «Торпедо» пришел и сразу почувствовал — Суслопаров с Петраковым держатся обособленно. В приоритете у Валентина Козьмича.
Юрка — парень простецкий. Говорил, что в голову придет. А Валерка знал, что нужно делать. Это качество ему в жизни пригодилось. С Суслопаровым они дружили. А потом друзьями быть перестали. Почему-то.
— Разошлись?
— Уже после ухода из «Торпедо». Еще эпизод — Суслопарова в 1985-м отчислили. Был скандал по поводу сдачи игры «Торпедо» Кутаиси. Там как бы... Все! Но надо было принести кого-то в жертву — и несправедливо свалили на Юрку.
— А он не один сдавал?
— Чтобы сдавал кто-то один — это большая редкость. В футболе такого не бывает. Суслопарова просто сделали крайним.
— Он особенно ярко «ошибался»?
— Сверху было видно. Из ложи, откуда смотрели игру руководители завода. Они и приняли решение. Но я не к этому веду. Юрку отчислили — и никто не заступился!
— От этого отчисления он только выиграл.
— Да, Бесков взял в «Спартак», стал чемпионом. Футболист был очень сильный. Но вот природная простота играла против Суслопарова. Ему дают — он пользуется хорошим отношением. Не чувствует грань. А у Бескова таких, как Юрка, было много...
— После собрания, когда Иванов все переиграл, отношение к этим двоим стало еще хуже?
— Куда уж хуже? Спросили мнение команды — и все ответили: «Не хотим». Заканчивается сезон. У «Торпедо» традиция — банкет на базе в Мячкове. Закрытое место, строго для команды, присутствуют исключительно футболисты. Никаких жен.
Все собираются, здесь же руководство. Вдруг видим — Суслопаров и Петраков приезжают с женами. Опять возникает вопрос — ребята, вы чего? Почему все так, а вы иначе?
— Сразу другая обстановка.
— «А мы решили — вот на вас всех...» Шло такое противостояние коллективу.
— Так и сидели с женами?
— Не выгонишь же их?
Отчисление
— У Валентина Козьмича все прошли через подозрения в сдаче игр. Тема всплывала постоянно. На вас тоже грешил?
— Я не помню, чтобы мне предъявил. Валентина Козьмича надо было знать. Он практически никогда не говорил конкретно: «Этот футболист сдал». Понимал же — один никогда не сдает.
— Ну почему же? Петраков рассказывал в интервью, как ему конкретно Иванов предъявил.
— Это другой случай. Были моменты, когда Валерка выглядел немножко не так... Иванов странно относился к своим фаворитам. Он любимчику даст все, абсолютно все! Но если человек вдруг разочаровывает — остывает к нему мгновенно и полностью. Отпускает без всякой жалости. Вот так произошло однажды с Петраковым и Суслопаровым. Ушли — Иванов глазом не моргнул.
— Самое странное отчисление в истории того «Торпедо»?
— Жупиков. Необъяснимая ситуация. Иванов, с одной стороны, велик, а с другой — несправедлив. Если разочаровался в человеке, будет его... Как бы сказать... Не любить до конца.
Видно было — ждет момента, когда можно Ваську отчислить. Представьте: Жупиков играет за сборную СССР при Малофееве. Проводит матч, возвращается в «Торпедо» — и его отправляют в дубль.
— Решение Иванова?
— А чье же? Они и до этого немножко поскандалили. Семейные дела, связано с супругой Жупикова.
— А подробнее?
— Это было на базе. Иванов в зале то ли один пересматривал игру, то ли с кем-то. Не видел, что пришел Жупиков и встал за спиной. Тут на экране эпизод с участием Васьки — и Валентин Козьмич произносит что-то вроде: да они пьют с женой вместе...
— А Жупиков слышит?
— Не просто слышит! У него в это время жена была в больнице, готовили к операции. И так переживал, а тут еще Иванов... Вспылил, подошел к нему: «Ты че?!»
— С этого и начался разлом?
— Да. Трещина в отношениях, не склеить! Может, Васька и сам давал поводы. Но дошло до такого: играем дома с «Днепром», и Иванов меняет Жупикова на второй минуте! Он ошибся в центре поля, упустил Протасова — тот выскочил один на один и забил. Все, выпустили Пригоду.
А что касается договорняков — они существовали во всех командах, поверьте! Невозможно этого избежать! Не секрет же, что украинские клубы отдавали очки киевлянам. Приезжают в Одессу или Харьков — сто процентов, ничья у них в кармане. Если не победа. Не складывалось только в Днепропетровске.
— Те не отдавали?
— Просто так — никогда. «Днепр» под Киев не ложился. Это я точно знаю, мои приятели там играли и все рассказывали.
— Самый-самый «гроссмейстер» договорных игр — Лобановский?
— Ну что вы! Емец с Жиздиком из «Днепра» — великие комбинаторы, других таких в Союзе не было. Своя система расчетов. А главное, так все организовывали — в жизни не подумаешь, что матч договорной! Невероятно талантливые люди.
В это время московские клубы убивали друг друга. Вот вам история: 1984-й, ЦСКА стоит на вылет. Все столичные команды собирают в федерации футбола.
— Вы уже игрок «Торпедо»?
— Да. Андрей Петрович Старостин говорит: «Мы развиваем московский футбол, ребята. Должны помогать друг другу. ЦСКА оказался в тяжелом положении — нужно им подставить плечо. Чтобы такой знаменитый клуб удержался в высшей лиге, это элита». Все кивают — да-да, мы готовы. Следующий матч у нас как раз с армейцами.
— Подставили плечо?
— Прибили их — 4:3! Ха-ха! В Киеве было бы иначе. Если приказано помочь — не отвертишься.
— Мы упустили тему. Как в итоге отчисляли Жупикова?
— Завершается сезон 1985-го. Вася в команде, вроде все нормально. Иванов на собрании произносит речь — как готовимся, когда в отпуск. И в конце спокойно, между прочим: «Мы решили отчислить Жупикова». Васька встает: «Е-мое...»
— Никаких объяснений?
— Вообще! Он пропал сразу, больше нигде не смог заиграть. Мучился во второй лиге.
— Когда видели его в последний раз?
— За полгода до смерти. Мы шли с «Торпедо» к «Автозаводской». Я, Полукаров, Папен...
— Папен — это?
— Сережа, помощник администратора. Он и сейчас в команде. Кто ж еще... А-а, Коля Васильев! Мы рядом живем на «Коломенской». Ну и Вася был с нами. «Давайте, — говорю, — посидим в ресторанчике, повспоминаем. Я знаю около метро уютное место». Все за, а Жупиков хмуро: «Я не пойду». — «Вась, на полчасика». — «Не, я домой». Так и ушел. Мне сказали — у него с давлением нехорошо. Умер в 61.
Буряк
— Интеллигентный Буряк в пролетарское «Торпедо» не вписался?
— Ну почему? Футболист-то выдающийся! В команде его уважали. Говорили: «У нас два ЗМС — Иванов да Буряк». В 1985-м были матчи, которые вытаскивал в одиночку. К примеру, в Киеве выдал сумасшедшую игру, и мы вырвали победу — 2:1. Валентин Козьмич поражался: «Леня мыслит настолько нестандартно, что своими передачами может запутать и чужих, и своих».
— Буряк еще и один из главных режимщиков советского футбола.
— Да, в командных застольях не участвовал, держался обособленно. К тому же семья оставалась на Украине. Как выходные — Ленька туда. Чувствовалось, конечно, что в киевском «Динамо» и сборной он к другому привык. Это касалось и условий на базе, и медицинского обеспечения, и питания. Там-то уровень элитный. А в «Торпедо» — по-домашнему, без шика.
— Возмущался?
— Нет. Ни крика, ни конфликтов. Но по глазам было видно — устраивает далеко не все.
— С кем он в Мячкове жил?
— С Петраковым. Постоянно из-за форточки спорили. Валерка откроет, хочет проветрить — Леня тут же захлопывает, страшась сквозняков. Петраков ворчал: «Ну что за человек, елки-палки?! С утра до вечера живем в духоте».
— У всех торпедовских защитников были титановые шипы, по спецзаказу выточенные на ЗИЛе?
— Да. В те годы многие выходили на игру с длинными шипами. Когда летели в подкаты, ноги разрывали в кровь. Особенно сердитые защитники были в «Металлисте». Никого не щадили.
— Финал Кубка-1988 вы как раз «Металлисту» и проиграли.
— Обиднейшее поражение! Все предрекали «Торпедо» легкую победу, но у меня уже до игры были недобрые предчувствия. Обычно Иванов сажал нас на базу за два дня до матча, а тут вдруг — за четыре!
— Зачем?
— Решил перестраховаться — и просчитался. Команда перегорела. Помню, едем в автобусе на стадион, поглядываю на ребят — все выхолощенные, никаких эмоций. Игра сразу не пошла. «Металлист» вдесятером встал в оборону, взломать ее мы не могли, а потом Леха Еременко на ровном месте привез пенальти.
— И вскоре был из «Торпедо» отчислен.
— Иванов заподозрил его в сдаче. Думаю, зря. Ну, выпрыгнул неудачно в штрафной, коснулся рукой мяча — это же не значит, что сплавлял. Поверьте, когда трофей на кону, продавать игру никто не будет.
Перчатки
— Слезы в раздевалке хоть раз видели?
— Слезы, слезы... В Советском Союзе как-то не принято было. Ни одного случая не помню. Зато корейцы что-то выиграют — сразу плачут. Говорю: «Радоваться надо! А вы что?!» — «Мы отдали все силы, добились — и вот поэтому...»
— Когда в 1991-м ваше «Торпедо» проиграло по пенальти «Брондбю» в фантастическом противостоянии — тоже до слез не дошло?
— У этой игры есть секрет. Даже два. Мало кто знает. В Дании мы уступили 0:1. Засчитали гол, которого не было. Перетурин комментировал игру, вместе возвращались. Говорит мне: «Наверное, был». — «Отвечаю — нет!»
— Подробности?
— Прострел вдоль ворот, на мяч бегут Чугайнов и датчанин, который успевает пробить. Я ложусь, мне попадает в бедро, отлетает в Шустикова — и отскок обратно, через меня. Переворачиваюсь — и ловлю на самой ленточке. Моя перчатка уже в воротах, а мяч держу под собой. Он линию не пересек. Потом прислали видео из Брондбю — сняли прямо из-за ворот. Не было гола!
— Что ж засчитали?
— Вот! У меня в тот день были белые перчатки. Сливались с мячом. Судья видит — что-то белое за линией. Все, гол! Он и стоял-то далеко, чуть ли не в центре поля. Боковой тоже не добежал, но успел показать главному: «Засчитывай!»
Я недавно в Корее включил эту запись ребятам: «Думаете, гол был?» — «Даже близко нет». А Перетурин откуда-то сверху наблюдал — тоже увидел белое за линией. Мои варежки.
— В Европе «Торпедо» судили так себе. В Монако арбитр разве что сам не забивал.
— Я помню, как играли с «Мальме» на своем поле. Чистейший гол не засчитывает! После матча спрашиваем — почему?
— А он?
— Уложил нас ответом: «Я же потом дал пенальти». А после «Брондбю» ко мне и Маслаченко подходил: «Был гол?» — «Нет!» — «Вот и я думаю, что не было».
— Обидная история.
— Не то слово!
— А что с серией пенальти?
— Этот момент еще интереснее. Перед «Брондбю» в «Олимпийском» на Кубок обыгрываем по пенальти «Спартак». Кажется, 3:1. Мне забил только Карпин. Остальные поймал, даже от Черенкова. Позже выясняется — на этой игре был Мортен Ольсен, главный тренер «Брондбю». Записал всех наших пенальтистов — кто куда бьет.
— Ох. Представляем продолжение.
— Доигрались с «Брондбю» до 11-метровых. Я заметил ближе к концу серии — что это Шмейхель перед самым ударом оглядывается за ворота, с кем-то перемигивается? А там стоял ассистент Ольсена с блокнотиком, в котором все расписано!
— Результат знаем.
— От всех, кто исполнял со «Спартаком», Шмейхель взял. Первым у нас подошел Серега Агашков, который в «Олимпийском» не бил. Попадает в крестовину! Причем мяч летит в упавшего Шмейхеля. Тот еле успевает увернуться, а то бы гол был. А я вытащил один удар. Вот вам и мелочи в футболе.
— Вы говорили про белые перчатки. Дасаев играл в самых обыкновенных, пока из Германии ему Харальд Шумахер не прислал роскошные. У вас были особенные перчатки?
— В особенных играл Вячеслав Чанов. Советские с пупырышками из хозяйственного магазина. Черного цвета, бывалые. Всю карьеру в них провел!
— Это вратарь, ездивший на чемпионат мира?!
— Да! Никому не удавалось переубедить. Я все присматривался. Рука у Чанова не очень большая, но перчатки брал внатяг. Я так не мог, мне нужно, чтобы свобода была в пальцах. А что касается Шумахера — он же помогал создать какую-то модель Reusch!
— Описывал в мемуарах — в автобусе отковырял кусочек липучей резины, которая держала стекло. Подумал: почему бы не использовать в перчатках?
— Вот-вот. Поначалу-то играл в обычном Adidas. А потом на той самой модели Reusch было выдавлено название фирмы на указательном пальце. Этот материал оказался эффективным. Дасаев, насколько помню, тоже Adidas сменил на Reusch. Может, ему специально присылали.
— Те белые перчатки, которые стоили «Торпедо» прохода в полуфинал Кубка УЕФА, выкинули?
— Нет. Их мне когда-то в Швеции подарили. Ответный матч играл уже в других. Привычных своих, голубых. В белых выходил лишь на товарищеские игры. Даже в Корее использовал голубые, не менял. Хотя там Reusch готов был хоть гору прислать, только попроси.
Севилья
— После матча с «Брондбю» в раздевалку пришел спокойный, веселый начальник команды Юрий Золотов: «Как здорово, что вылетели! Попали бы на «Рому» или «Интер» — нам накидали».
— В полуфинале мы выходили на «Рому». Она «Брондбю» чудом прошла. В Дании 0:0, в Риме было 1:1 за пару минут до конца. Гостей счет устраивал. Играли в ливень. Тут удар издали — Шмейхель хочет поймать, но ошибается, мокрый мяч отскакивает от груди. Добивают, 2:1 в пользу итальянцев.
— Те слова Золотова в раздевалке — это ведь обидно?
— Очень! Мы в такой вкус вошли! Сначала-то боязнь была. Еврокубки, ответственность... Проходим «Севилью» — попадается «Монако». Думаем: ничего, уже большое дело сделали, можно и проиграть. Но две победы — и мы в четвертьфинале!
А в Союзе сезон закончился, перед «Монако» надо где-то тренироваться, с кем-то играть. Поехали в Адлер. Иванов нашел какую-то команду с Дальнего Востока. Та уже на сборы заехала.
— Помним мы команду «Луч». Которая с сочинских сборов не уезжала с осени до весны, футболисты дичали.
— Мы неделю просидели в Адлере. А к ответному матчу готовились в Египте, играли с местными. Помогло!
— Что еще сохранила память о еврокубках?
— Когда заходит речь о «Монако», мне сразу говорят: «Там же такие звезды были!» Веа, Пети, Барруш, Рамон Диас, который в молодежной сборной Аргентины котировался выше Марадоны. А в «Севилье» блистал Польстер, наколотивший в том сезоне в испанской лиге 33 мяча. Но Иванов не акцентировал на этом внимания, не требовал опекать кого-то персонально. Мы играли в свой футбол.
— Никто из этих звезд вас не поразил?
— Абсолютно. Вот атмосфера на стадионе в Севилье ошеломила. Адище! Трибуны ревели так, что не слышал партнера, стоявшего в метре от меня. Даже если крикнет — слов не разобрать. Мои ворота еще перед стартовым свистком закидали туалетной бумагой. Пока ее не убрали, арбитр матч не начинал.
Потом болельщики снова забросали поле рулонами — судейская бригада уже не реагировала. Так и висели до самого конца целые гирлянды. Плюс ливень, убитый газон, несправедливое удаление Ширинбекова, почти полчаса в меньшинстве... Но выстояли!
— Правда, что после тех матчей на вас положил глаз «Марсель»?
— Да, французы приезжали в Москву, общались с руководством «Торпедо». Но до предложения не дошло.
Глинтвейн
— В Севилье вас туалетной бумагой забросали, а в родном Душанбе — булыжниками?
— Было. Март 1989-го, «Памир» только вышел в высшую лигу. Стадион битком, люди даже на осветительных мачтах сидели, хотя весь день лил дождь. Вместо поля — болото, грязюка во все стороны. Мы 2:0 выиграли. Гречнев реализовал пенальти, а Жуков с лета от левого угла штрафной засадил в дальнюю девятку. В «Футбольном обозрении» этот гол признали лучшим по итогам месяца.
— Болельщики красоту не оценили?
— Весь второй тайм скандировали: «Сарычев — *******!», «Ширинбеков — *******!» Олег до «Торпедо» тоже за «Памир» играл. А в меня еще камни летели, куски цемента. К 90-й минуте вся штрафная была ими усыпана.
— Хоть раз попали?
— Обошлось. Не повезло Гене, нашему оператору. Когда после игры сели в автобус, снова начался камнепад, стекла перебили. Ребята и тренеры не пострадали, а ему лицо осколками посекло.
— Вы Жукова вспомнили. Который при скромном телосложении был парнем дерзким.
— Это правда. Сейчас-то, говорят, остепенился. А в молодости вечно искал приключения на одно место. Мог загулять, подраться, приехать на тренировку с разбитой физиономией. Когда в очередной раз появился на базе с огромным фингалом, Пригода насмешливо произнес: «Что, Серега, опять двух копеек не нашлось?»
— Вычитали, что на матче «Зенит» — «Торпедо» Евгений Леонов сидел на скамейке рядом с Козьмичом. Это какой год?
— 1987-й. Удивительная история. Приезжаем вечером на вокзал — на перроне весь «Ленком». Леонов, Янковский, Караченцов, Абдулов, Алферова... Тоже в Ленинград, на гастроли. Добирались мы в разных вагонах, зато поселились в одной гостинице.
— В «Октябрьской»?
— Да. «Торпедо» всегда там останавливалось. Удобно — до вокзала пять минут. Перед обедом к Иванову подошел Леонов: «Валентин Козьмич, во сколько сегодня игра?» — «В семь». — «Спектакль у нас завтра, репетиция утром была. Можно с вами на футбол?» — «Пожалуйста».
На стадион имени Кирова он подъехал прямо к игре, Иванов усадил его на скамейку запасных. Мы выиграли 3:0, после матча Евгений Павлович заглянул в раздевалку, сказал: «Ребята, спасибо! Я получил удовольствие от футбола». Валентин Козьмич улыбнулся: «Приходите почаще. Теперь ясно — вы для нас фартовый».
— Разве Леонов за «Торпедо» болел?
— Нет, за московское «Динамо». Торпедчики — Ширвиндт и Державин. Они и на базу к нам приезжали, и в «Сатиру» приглашали. Оба с потрясающим чувством юмора. При этом Ширвиндт, рассказывая анекдоты, никогда не смеялся. С каменным лицом шутил, всех веселил.
Иногда мы в Одессе пересекались. У нас игра, у них спектакль, а вечером ужин в ресторане. Артисты увидят Иванова — сразу окликают: «Валя!» И он к ним за столик подсаживается.
— Лютый холод на игре с «Монако» до сих пор не можем забыть. А когда вы особенно продрогли на поле?
— В 1989-м после сезона поехали в ФРГ на турнир. Выпал снег, колотун. А играли с любителями. Они до наших ворот дойти не могли. Я прыгаю, замерзаю! Вижу, ко мне бежит мужик от организаторов со стаканом в руке. Глинтвейн!
— Алкогольный?
— А какой же? Так и стоял со стаканчиком. Грелся. Думаю: будет атака — отброшу. Но не случилось. Этот допил — прошу еще стаканчик. Затем третий. Немец удивился, но принес.
— По мозгам не дало?
— Я вообще не пьянею.
— Прямо как в «Иронии судьбы».
— Я водку пью — размер бутылки не имеет значения.
— Спокойно можете 0,5?
— Да хоть 0,7! Но чтобы я пьяный стал — не-е-т... В голову не бьет совсем. Наверное, литра два надо принять, чтобы поплохело. Но это уже отравление организма.
— Из любой компании уходите на своих ногах и без пакета на голове?
— Всегда на своих. Только приятное ощущение тепла в организме.
Запас
— Мы не верили, узнав одну историю. Вам надоело сидеть в запасе, отправились на разговор к Козьмичу. Тот развел руками: «Я хотел тебя поставить, но воспротивилась вся команда».
— Так и было!
— Но почему?
— Ой-й... В «Торпедо» же Харин был! Конечно, обида накатывала — в 1986-м я выхожу в финале Кубка с «Шахтером». Побеждаем 1:0. А через два дня, ничего не объясняя, меня отправляют играть за дубль в Алма-Ату.
— Как выглядело?
— Подошел Никонов, второй тренер: «Завтра летишь с дублем». Ну скажи хоть слово — Валера, ты ошибся, отыграл неуверенно, еще что-то... А тут бац — и все. Кончилось твое время.
— Прямо как с Жупиковым.
— Мне просто хотелось понять! Если наказываешь — растолкуй, за что. У Иванова был принцип: когда с человеком из команды не разговаривает — все. Поставлен крест.
— А если ругает?
— Значит, верит, что-то в нем видит. Вот со мной не разговаривал полтора года.
— Хотя бы здоровался?
— Да. Я тренировался, получал зарплату. Но меня будто не существовало.
— Когда лопнуло ваше терпение?
— Стартовал сезон-1987. Харин играет, вся ставка на него. Понятно, молодой, талантливый, за ним будущее. Но мне-то что делать?
Сам постучал в комнату Иванова: «Можем поговорить?» — «Заходи, садись». — «Я полтора года не у дел...» Он вздохнул — и выдал: «Димка сезон начал неудачно, я хотел тебя поставить. Посоветовался с ребятами. Но все были против».
— Ну и как быть?
— Вот и я спрашиваю. Иванов честно отвечает: «Если хочешь — оставайся. Но максимум — будешь вторым вратарем. Других вариантов нет». Вы не представляете — у меня такое облегчение!
— Почему это?
— Я понял, в какой роли меня видит: вот твое место — дальше не рыпайся. Понял, что доказывать мне ничего не надо, просто нужно работать. Это дало настолько сильный толчок!
— У нас ощущение — вы не осознавали свой вратарский класс.
— Вообще не представлял — талантлив я, не талантлив... В «Торпедо» надо было пахать! Всегда говорилось: талант — это 20 процентов успеха. У нас мелькало много ребят, на которых смотришь: «Ох, гений». Через месяц уже нет человека. В Корее сейчас постоянно с таким сталкиваюсь.
— Бышовец говорил в интервью уже после сеульской Олимпиады: «Как я мог просмотреть такого вратаря, как Сарычев?!»
— Бышовец меня и не знал особо. Я был вне его кругозора. Все в курсе — в олимпийской сборной первый номер Харин, второй — Прудников, третий — Сацункевич из Минска. Прудникова и в «Торпедо» брали первым номером, чтобы набрался практики. Но в тот же год Иванов дал мне шанс — и как начали выигрывать! А он не тасовал состав, если все клеилось.
— Вы вполне могли уйти еще в 1986-м — когда вам предпочли 16-летнего вратаря. Что удержало?
— Сохранялась надежда, что все изменю. Мне ж до поры ничего не объясняли. Плюс в «Торпедо» потрясающая обстановка. Я жил в этом уюте, для меня был дом родной. Где найдешь что-то похожее? А в конце 1987-го Валентин Козьмич поставил на три последние игры чемпионата в основной состав!
Харин
— Вы поверили, что все ребята были против вас?
— О, это интересно. Как получилось? Сидим в комнате — я, Полукаров, Пригода, Круглов, еще кто-то. Говорю: «Сейчас пойду к Иванову и все выясню». — «Давай». Возвращаюсь — так же сидят. Смотрят на меня: «Что ответил?» — «Говорит — я хотел тебя поставить, но ребята были против».
— Реакция?
— Молча поднимаются и выходят из номера.
— Потом возвращались к этой теме?
— Ни разу. Мне и не нужно было! В голове все встало на место. Уже ни на кого не обращал внимания, ничье мнение не спрашивал. Доказывал только себе: а получится ли что-то из меня в такой обстановке? В итоге раскрепостился! Понимал — да, я уступаю Харину. Что в таланте, что в перспективе.
— А вы уступали?
— Считаю — да. Димка — удивительный человек. У него вообще не было стрессового порога. Абсолютно спокоен. Остальные бы тряслись, нервничали, им надо было бы завоевывать поддержку — а Димке ее дали сразу! Но он совершил огромную ошибку.
— Ушел из «Торпедо»?
— Да! О чем я всегда ему говорил. В «Динамо» это уже был немножко другой вратарь. Остановился в росте.
— Про Харина нам рассказывали — фанат тренировок. Возвращается с выезда, у всех выходной. А Дмитрий едет работать с дублем.
— У нас многие оставались после тренировки работать. Возможность была — пожалуйста! Мы с Ширинбековым постоянно задерживались. Он издали бьет — я в воротах. Были такие трудоголики, но над этими людьми в команде смеялись.
— Почему?
— Мы-то, кто поопытнее, знали — надо чувствовать границу. Уметь притормозить. Часто люди сгорали на тренировках!
— Бубнов в «Спартаке» был таким — потому и получил прозвище Пегвый.
— Я знаю, что Бубнова там как человека не сильно жаловали. Что касается его работоспособности — не в курсе. Но вот у нас молодые из-за этого рвения страдали. Яркий пример — Вовка Галайба. На тренировках рвал-метал. Толик Соловьев взглянет, усмехнется: «Все, Галайба сгорел. На игру можно не ставить».
— Был прав?
— Абсолютно. Человек уже эмоционально пустой. Выпускают — и не попадает в игру. Главное-то — в матчах себя показывать! Прочувствуй свое состояние. Допустим, Слава Чанов за день до игры тренировался вальяжно. А за два дня картина другая, там на износ.
— Вам как надо было?
— Я должен был отработать недолго — зато на максимуме. А великий вратарь Банников накануне матча не тренировался вообще. Ему позволялось. Старшее поколение рассказывало — лежал в номере, смотрел телевизор.
— Говорите, Харин превосходил вас во вратарском таланте. В чем конкретно?
— У него врожденное чувство игры. Было ощущение, что ему даже не требуется прилагать усилия. Любому нужно время для обретения уверенности, а Димке нет. Встал в ворота «Торпедо» — и всем ясно: это его место, сейчас будет творить.
— Харин объявил, что переходит в «Динамо», — но некоторое время еще оставался в «Торпедо».
— Нет, было иначе. Его уход — полная неожиданность для всех. Димка вдруг стал ошибаться. Раз за разом — результативно! Ведем в Киеве 2:0. Откидывает мяч на ногу Яремчуку, тот в касание перебрасывает — заканчиваем 2:2. У нас еще и лимит ничьих. Потом матч в Тбилиси — снова ведем 2:0. Две ошибки Харина — 2:2.
— Что за ошибки?
— Идет подача — Димка роняет мяч. Один раз Панцулая добил, второй — Кецбая. Улетает со сборной в Швейцарию, там выигрывают 4:2. Но один из пропущенных голов тоже какой-то дурацкий.
У «Торпедо» остается три матча — на выезде с «Гурией», «Нефтчи» и дома с «Араратом». Есть шанс зацепиться за четверку, попасть в Кубок УЕФА. Никаких разговоров об уходе Харина близко нет!
— Ну и как развивались события?
— В Ланчхути стадион дисквалифицировали, играли с «Гурией» в Волгограде. Приезжаем — ветер, холодина. Настоящая зима. Поле как камень. На установке Иванов вдруг произносит: «В воротах Сарычев». Для меня полная неожиданность. Вратарю, я считаю, надо такое говорить дня за два.
— Как сыграли?
— 3:0! Потом ничья с «Нефтчи» и победа над «Араратом». Становимся четвертыми. Сезон закончен, едем в Марокко. А у сборников какие-то свои игры. Возвращаемся — и в аэропорту новость: Харин уходит в «Динамо»!
— Все обалдели?
— Еще бы! Я видел лицо Иванова, он в трансе был. Димке, пацану, только-только квартиру дали от «Торпедо»...
— Мы слышали, после того самого матча в Тбилиси Иванов обвинил Харина в сдаче.
— Нет, так игру не сдают. Слишком простые ошибки. Лично я не верю, что Димка мог это сделать.
Договорняк
— Тогда еще история. Писарев вспоминал, как играл за «Торпедо» против «Спартака»: «Конец 80-х, «Лужники». Я один из лучших. Ношусь по бровке. Тут подлетает спартаковский защитник, кричит — ты что, не в курсе?»
— Так. Очень интересно.
— У Писарева первая мысль — провокация, зубы заговаривает. Свои ни о чем не предупреждали. В перерыве спрашивает: «Сегодня что, договорняк?» — «Нет-нет, что ты!» А после понял, почему ему ничего не сказали. Хоть кто-то должен был бегать. Но в середине второго тайма заменили — поняв, что может ненароком забить.
— Как сыграли — говорил?
— 0:0.
— Кажется, я понимаю, о какой игре речь. Мы действительно сгоняли 0:0 в «Лужниках». Впервые за всю историю «Спартак» сам предложил нам ничью!
— Ничего себе.
— Это 1989-й, первый сезон Романцева. Вышли на братьев Савичевых.
— Решалось через них?
— Да. Спартачи говорили с Николаем. Я уже входил в тренерский совет. Там и всплыл вопрос — «Спартак» предлагает ничейку. Я офигел. Он же здорово играл, в тот год чемпионом стал.
— Мы помним. Кто был в тренерском совете?
— Иванов, второй тренер и пять игроков.
— А кто говорил от «Спартака»?
— Пришел кто-то, игравший в олимпийской сборной. Шалимов, что ли?
— Что ответили?
— Я свое мнение высказал — чтобы «Спартак» сам предложил ничью?! Это очень необычно. Словом, согласились. Но оставались настороже.
— Могли обмануть?
— Случались прецеденты. Кстати, и со «Спартаком» игра была такая, что не подумаешь на договорную. Они в штангу попали в концовке. Моменты были довольно приличные. Забей гол — вполне могли упереться и не пропустить.
— А кто вас обманул?
— Московские динамовцы.
— Час от часу не легче.
— Они не обманули, не получилось. Но история вышла странная. 1988-й, играем с ними на Восточной. Ведем 2:0. Внезапно слышим — у соперника какие-то непонятные разговоры: «Порвем их, мы можем!»
— А договорились, что «Торпедо» побеждает?
— Да. У динамовцев шансов подняться не было, а мы рвались в УЕФА. Они согласились отдать. Вдруг как встрепенулись! Мы спрашиваем: «Вы что творите?» — «Да мы вас сейчас закатаем!» — «Мы ж договорились...» — «Ничего подобного, дожмем!»
С пенальти забивает Бородюк. 2:1, уже шатко. Остается минут 15. Особенно Буланов лютовал, рыжеватый такой. Кирьяков тоже подхватил. Мы отбились, но чего это стоило... Я в раздевалку прихожу, говорю: «Ни фига себе! Что за договорняк?»
— Потом выясняли, что изменилось?
— Нет.
Скоморохов
— Самый смешной гол, который вы пропустили?
— Это в дубле «Памира». Советские вратари, когда шел ударом низом, просто ловили мяч. А зарубежные еще и вперед падали. Я, 18-летний пацан, насмотрелся на них по телевизору и в матче с «Таврией» решил повторить.
Удар был метров с сорока. Сильный, прямо по центру. Я вроде подстроился под мяч. Но он попал в кочку, изменил траекторию и, пока я падал в нелепой позе, пролетел у меня между ног. Играли мы в Симферополе на маленьком стадиончике. Лето, жара, зрителей наперечет. Один в майке-алкоголичке, с огромным пузом, на трибуне газетка расстелена, на ней пиво, рыбка...
— Это вы из ворот разглядели?
— Ага. Тут я пропускаю — и в полной тишине голос этого мужика: «Ну и дыра!» А-а, еще в «Торпедо» был случай. В Кутаиси. Я тогда в запасе сидел, играл Харин.
— Что произошло?
— 0:0, начинается второй тайм. Грузины разыгрывают с центра поля — и длинный пас в сторону наших ворот. За мячом бегут Мегреладзе и Ковач, а навстречу им Харин. Выскакивает за линию штрафной, хочет выбить — и промахивается.
Мегреладзе, пытавшийся увернуться от мяча, притормаживает. Харин, чиркнувший по нему бутсой, — тоже. Тот катится к лицевой. Ковач несется за ним в одиночестве, но не видит, что за спиной уже никого. Чтобы не было углового, в последний момент выворачивает правую ногу и запускает мяч вдоль ворот. Куда на всех парах мчится Пригода.
— И?
— Мячик ему в колено — и в сетку. Уникальный гол! Так 0:1 и закончили.
— Представляем, как орал в раздевалке Козьмич.
— Вот это в памяти не отложилось. Но вообще доставалось от него будь здоров. Особенно защитникам. Жупикову, Шавейко, да и другим. К ошибкам атакующих игроков Иванов относился снисходительнее. Если же в обороне напортачили, он и заменить мог в первом тайме, и в раздевалке матом обложить.
— Самое жесткое, что слышали от Иванова вы?
— Почему-то в мой адрес никогда не было ни грубости, ни оскорблений. Максимум — «ну что ты как баба рязанская?!». Всё! А с 1988-го Валентин Козьмич даже после неудачных матчей ни словом меня не попрекнул. Только подбадривал. Иногда на базе заходил ко мне в комнату, советовался, кого из защитников лучше в основе выпустить.
— Так что же в 1988-м позволило вам вернуться в стартовый состав?
— Во-первых, повлиял тот самый разговор с Ивановым. Я по-другому взглянул на себя, многое переосмыслил. Главное, понял — я никто и звать никак. Должен начинать с нуля. Поэтому убрал из своей жизни все лишнее, полностью сконцентрировался на футболе.
— Что во-вторых?
— Мне очень помог Евгений Скоморохов. Умнейший мужик, работал в комплексной научной группе при сборных СССР. Его ценил Лобановский, приглашал для тестирования игроков, а в 1988-м Иванов взял в «Торпедо» тренером по физподготовке.
На сборах в Адлере Евгений Васильевич предложил вратарям тренироваться по его методике. Прудникову она не подошла. А мне понравилась, я и в дальнейшем ее использовал, в том числе в Корее. Хотя упражнения тяжелые, с упором на физику.
— Например?
— Представьте — Адлер, раскисшее от снега и грязи поле. Ты на воротах ловишь в падении мяч, моментально вскакиваешь, подпрыгиваешь, чтобы коснуться рукой перекладины. Дальше кувырок, забег к правой штанге. Удар, падаешь за мячом, встаешь, поворачиваешься — и в той же последовательности к левой штанге. Всё на скорости, никаких пауз.
Вот так пробултыхаешься два часа в этой жиже, устанешь как собака — но в раздевалку идешь окрыленный. Понимаешь, что у тебя порядок и с мотивацией, и с силой воли, и с мастерством. Заряжаешься невероятной уверенностью.
— Раньше вам ее не хватало?
— Да! Как и психологической устойчивости. Я по-прежнему четко осознавал, что у меня нет права на ошибку. Что Прудников — классный вратарь и будет в «Торпедо» первым номером, если дам повод для замены. Но теперь это не давило, не выбивало из колеи. Играл спокойно, без всякого нервяка.
— Скоморохов рано ушел из жизни.
— В 57. После ухода из «Торпедо» он поработал в Иране и в Китае. Вернулся, выстроил дом где-то в непролазных местах, часто ездил туда на охоту. А здоровье было уже не ахти. Как-то набегался за зайцами по лесу — и оторвался тромб.
Бунт
— Сентябрь 1991-го, бунт против Иванова. Как из дня сегодняшнего смотрите на эту историю?
— Многие ее вспоминают, но почему-то никто не говорит, что предшествовало тем событиям. Даже Лидия Гавриловна Иванова не в курсе. Винит во всем Скоморохова, считает зачинщиком. Хотя он абсолютно ни при чем! На матч в Самару, где и заварилась каша, не летал, отправился в Германию просматривать нашего ближайшего соперника в Кубке УЕФА. Вернулся — а тут такое... Евгений Васильевич в шоке был. И уж тем паче не предполагал, что его утвердят главным вместо Валентина Козьмича.
На самом деле к Иванову изначально бунт никакого отношения не имел. Убрать хотели одного человека — Вячеслава Жендарева.
— В том «Торпедо» он был больше чем администратор. Правая рука Козьмича.
— Верно. В Жендарева все и упиралось! В команде его ненавидели. Да и сейчас те, кто с ним сталкивался в торпедовские времена, не воспринимают. Услышав фамилию, меняются в лице: «Жендарев? А-а, дерьмо».
— Что же он вытворял?
— Общался по-хамски, оскорблял, лез не в свои дела. Создавал неприятную атмосферу. Или как теперь говорят — токсичную. Приедет на базу — сразу шум-гам, мат-перемат... Мы, ветераны, к этим выходкам привыкли. А молодое поколение возмущалось. Тишков периодически мне говорил: «Валер, ну так нельзя. Жендарев совершенно обнаглел. Сколько можно терпеть?»
В 1991-м стал особенно резок в высказываниях. Постоянно на всех срывался, чувствуя полную безнаказанность. У него и сынуля такой же. Я прекрасно помню, как Стрельцов на «Жигулях» приезжал в Мячково. Вытаскивал шланг, брал губку и спокойно машину мыл. Сам!
— При чем здесь сын Жендарева?
— А вот послушайте. Сидят футболисты в холле на базе, смотрят телевизор. Рядом Вася, водитель клубного автобуса. Вдруг появляется Жендарев-младший, бросает ему ключи от своего автомобиля: «Васька, иди помой».
Порой казалось, что Жендарев в «Торпедо» царь и бог. Что именно он все решает, а не Иванов. Так себя преподносил. Обычный администратор, представляете?! А знаете, что самое поразительное?
— Что же?
— Валентин Козьмич даже не пытался его осадить. Не вмешивался, когда Жендарева заносило. Либо молчал, либо стоял и улыбался.
— Но почему?
— Наверное, видел в нем ближайшего соратника, на которого всегда можно положиться. Что в итоге против Иванова и обернулось. А Жендарев его потом предал.
— В Самаре-то что было?
— После матча к Иванову подошел Бодак. Он уже за «Крылья» играл, но в «Торпедо» друзей хватало. А у Чельцова был день рождения, решили отметить. Вот Серега и отпросил у Валентина Козьмича несколько человек. Пообещал, что в гостиницу вернутся вовремя. Двое опоздали.
— Кто?
— Чельцов и Шустиков. Утром в самолете Жендарев начал на них орать, обзывать, грозить отчислением. Захотел свое «я» показать. Иванов демонстративно не вмешивался.
— Это была последняя капля?
— Да. Но о смене тренера тогда никто не заикался — речь шла исключительно об администраторе. Пока летели, ко мне подсел Тишков: «Как же этот Жендарев достал! Больше так продолжаться не может...»
Через два дня была игра с «Днепром», поэтому прямиком из аэропорта поехали на базу. Там с парнями собрались в бане. Я сказал: «Давайте сразу определимся. Если все за — идем до конца. Если кто-то против — лучше не начинать». В этот момент к нам заглянул Саша Петров, массажист: «Козьмич спрашивает, что вы тут затеяли?» Мы объяснили. Попросили передать, что команда работать с Жендаревым не хочет.
— А Петров?
— Помчался к Иванову. Вскоре вернулся и сообщил: «Он вас послал. Сказал: «Да я всех уберу, а Жендарев останется в «Торпедо». Если бы Валентин Козьмич за него не впрягся, бунта бы не случилось. А так пошла коса на камень, недовольство игроков перекинулось на тренера, и полыхнуло.
Когда пригрозили, что не выйдем на ближайший матч, Иванов уехал с базы. Без него обыграли «Днепр» 1:0. До финиша оставалось пять туров. На встрече с Браковым, директором завода, договорились, что чужаков в тренерском штабе не будет, Скоморохов доведет сезон до конца. Директор ответил: «Ладно. Посмотрим, что получится».
Иванов
— Со Скомороховым «Торпедо» завоевало бронзу.
— Да. А в декабре Браков внезапно объявил, что Иванов возвращается. Я-то уже готовился к отъезду в Корею и на собрании не присутствовал. О том, что происходило, знаю со слов ребят. Валентин Козьмич чуть ли не с порога заявил: «Кто не хочет со мной работать — можете уходить, я никого не держу».
Услышать такое после успешного сезона было довольно обидно. А главное, игроки поняли, что историю с бунтом он не простил. И на следующий день лишь пять человек пришли на тренировку.
— Как Иванов воспринял демарш?
— Решил не выводить конфликт на новый виток — и покинул «Торпедо».
— Вы обмолвились, что Жендарев его предал...
— О человеческих качествах этого деятеля красноречиво говорят два эпизода. Жендарев знал, что команда настроена против него. Но когда победили «Днепр», как ни в чем не бывало приехал на тренировку, подошел ко мне: «Что по поводу меня надумали?» Я вскипел: «Ты еще спрашиваешь?! Да из-за тебя Иванова убрали!» Тот ухмыльнулся: «Хер с ним. Что насчет меня?» От такой наглости я обалдел. Рявкнул: «Да тебя в первую очередь выкинуть надо!»
— Яркий диалог. А второй эпизод?
— В 1994-м Иванов опять возглавил «Торпедо» и вернул старого товарища — уже на должность технического директора. Потом завод начал загибаться, новым владельцем клуба стал Алешин. При нем Валентин Козьмич переместился на должность почетного президента.
Дальше поездка то ли в Китай, то ли еще куда-то. Жендарева не берут. Он в ярости, идет к Алешину: «Что за дела?! Почему Иванов едет, а я — нет? Я-то технический директор, а он кто?»
— Вот слушаем вас и не в силах понять: почему в торпедовских кругах считается, что идейным вдохновителем бунта были вы?
— Люди, которые так говорят, не знают деталей. Вопрос был не во мне. И не в Тишкове или Чугайнове. Просто когда все закрутилось, ребята рассудили, что выступать должен кто-то один. Встречаться с руководством, с тем же Браковым. Не поедет же на завод вся команда. Ну и выбрали меня как самого опытного.
— Годы спустя извинились перед Ивановым за ту историю?
— Нет. Мы никогда к ней не возвращались. Была у Валентина Козьмича черта: если на кого-то обижен, общаться не станет. Даже не поздоровается, а то и нагрубит. Но я после 1991-го не чувствовал с его стороны негатива. Может, что-то в душе и было, но виду не подавал. Относился очень доброжелательно.
— При каких обстоятельствах встретились первый раз?
— Я прилетел из Кореи на каникулы. Заехал к Вите Лосеву в динамовский манеж. А там предсезонный турнир с участием «Торпедо». Его уже тренировал Иванов. Смотрю — сидит на скамеечке, рядом Жендарев. Матч вот-вот начнется. Подхожу и думаю — что же будет?
Валентин Козьмич не сразу меня заметил. Но когда повернул голову, поднялся, приветливо улыбнулся, протянул руку: «О, Валера, какими судьбами?» — «В отпуск...»
— Отлегло?
— Конечно. В дальнейшем пересекались на сборах. Разговоры всегда были теплые, хоть и на бегу. Последний — в Испании, в 2004 году. Умер Иванов позже, от Альцгеймера. Но первые признаки болезни стали проявляться уже тогда.
— Это как?
— В феврале 2003-го мой LG и «Спартак» проводили сбор в Турции. Жили по соседству, и корейцы попросили меня договориться с Романцевым о контрольном матче. Тот на удивление быстро согласился.
Перед игрой стою на бровке, болтаю с Прудниковым, который в «Спартаке» тренировал вратарей, а навстречу Валентин Козьмич с торпедовским оператором. Рассказывает: «Скоро чемпионат стартует, мы в первом туре играем со «Спартаком», вот и решили матч на видео записать». Что-то еще обсудили, и я побежал разминаться.
В 2004-м в разгар предсезонки сталкиваемся в Испании. Иванов: «Валера, давно не виделись...» Пожимаю плечами: «Ровно год». — «В смысле?» — «Ну как же — Турция, «Спартак», вы с оператором были, к нам с Прудниковым подошли...» Валентин Козьмич смотрит отрешенно: «Да? Вообще не помню!»
Приз
— Вы, лучший вратарь СССР 1991 года, так и не получили приз от «Огонька». Есть объяснение?
— Все совпало — страна развалилась, а я с января 1992-го уже играл в Корее. Ну и кому в Москве дело до футболиста, который улетел черт-те куда?
— Но вы же успели дать интервью «Огоньку» и на обложке декабрьского номера была ваша фотография.
— Вы, кстати, помните, кто до этого два года подряд признавался лучшим?
— Нет.
— Стас Черчесов. В 1989-м — заслуженно, никаких вопросов. А в 1990-м Саша Уваров был явно сильнее. Он и за московское «Динамо» играл здорово, и за сборную. Подробности выяснились, когда в конце 1991-го мне позвонили из «Огонька», чтобы договориться о съемке и интервью. Заодно я поинтересовался, по каким же критериям выбирают лучшего.
Корреспондент ответил: «Победителя определяют футбольные специалисты и журналисты. В этом году большинство проголосовало за вас». Я уточнил: «А в прошлом — за Черчесова?» — «Нет. Тогда Коротич был главным редактором, он за «Спартак» болел и продавил, чтобы приз достался Станиславу».
— Журнал-то сохранили?
— Да. Раньше в «Огоньке» фото вратаря года занимало пол-обложки. А тут впервые под снимок отдали ее целиком. Это был приятный сюрприз.
— Надо думать.
— Я с тренировки возвращался, вышел из метро, а возле автобусной остановки газетный киоск. Обернулся — на витрине журнальная обложка с моим портретом! Кругом народ. Мне так неловко стало. Купил парочку экземпляров — и поскорее домой.
— По Москве на общественном транспорте передвигались?
— Как и многие в том «Торпедо». Жили-то в основном на «Автозаводской». В крайнем случае — на «Коломенской». Пять минут на метро — и ты у стадиона. Кто у нас на колесах был? Коля Савичев, Тишков... Кажется, всё!
— А Иванов?
— Сначала у него была «шестерка». Но он редко на ней ездил. Круглый год на базе простаивала, в гараже. Потом первая иномарка появилась — «ситроен». Как у Фантомаса, ха-ха. А в конце 80-х Лидия Гавриловна купила в Японии праворульный «ниссан». На нем Валентин Козьмич приехал в Мячково, увидел меня с кем-то из ребят и крикнул: «Садитесь, прокачу!»
— Сели?
— Да. Довез до Лыткарина, повернул назад. Водил он хорошо, но здесь-то руль справа, непривычно. И уже на базе, паркуясь, не заметил клумбу, со скрежетом наехал на бордюр. Выскочил, чертыхаясь: «Ё! Новая машина!»
— Вы что же, только в Корее права получили?
— Я и там первые семь лет спокойно обходился без автомобиля. Либо товарищи по команде подвозили, либо вызывал такси. А в 1999-м узнал, что в России отменяют таможенные льготы. Пошлина за ввоз машины, приобретенной за границей, увеличивалась в несколько раз. Я быстренько сдал на права, купил Daewoo Nubira с автоматической коробкой, перегнал в Москву. Так и научился водить.
— В Москве ваша Daewoo ржавела под окном?
— Почему? Брат на ней ездил 14 лет. Ну и я — когда в отпуск прилетал.
Зарплата
— В Союзе голкиперу номер один полагалась ваза от «Огонька». А в Корее — что?
— Тарелка с гравировкой или небольшой кубок, а еще премия — около четырех тысяч долларов. Лучшим вратарем страны меня признавали там шесть раз. Плюс трижды вручали хрустальную бутсу и одну золотую. Это уже как лучшему защитнику года.
— Кому?!
— Да-да, вы не ослышались. В Корее позиция вратаря относится к линии обороны. Отсюда и номинация.
— С какой зарплаты вы уезжали из «Торпедо»?
— Цифры уже не вспомню. Что-то в рублях. Вот премиальные мы получали в валюте — одни из первых в советском футболе.
— Сколько?
— Долларов по двести за победу. Иногда меньше. За бронзу в 1991-м тоже неплохой бонус дали.
— С «Ильвой» вы изначально подписались на четыре тысячи долларов в месяц?
— Да. Считалось, очень хорошие условия. Когда в 1989-м Пригода и Сергей Андреев поехали в Швецию на зарплату две тысячи долларов, в Союзе им все завидовали. А ребятам на жизнь не хватало. Цены-то там о-го-го!
— Из книжки представителя «Совинтерспорта» Абрамова, занимавшегося вашим переходом, узнали, что Золотов обещал вам 50 тысяч баксов в качестве подъемных. Из той сотни, что корейцы заплатили «Торпедо» за трансфер. Не обманул?
— Я даже больше получил, 60 тысяч! Спасибо «Торпедо» и лично Юрию Васильевичу. Не в каждом клубе так относились к игрокам, уезжающим за границу.
— Когда с «Ильвой» продлили контракт, ваша зарплата выросла до семи тысяч долларов. А рекордная?
— Двенадцать.
— Сегодня в Корее на какой контракт может рассчитывать классный вратарь?
— Ну... Вот почему деградирует китайский футбол? Сборная давно никуда не выходит, уровень чемпионата сильно упал. Потому что молодых игроков там убивают деньгами. Похожая ситуация и в России, где рынок перегрет завышенными предложениями. В Корее все иначе. Живут по средствам.
— Миллион долларов в год там хоть кто-то зарабатывает?
— Да. Возможно, и больше. Но для вратаря сборной 600-700 тысяч в год — предел. Из России хорошие игроки на такие зарплаты не поедут. Да и сами корейцы говорят: «Русские — неоправданно дорогие, вдобавок с претензиями. Нам проще привезти бразильца из второго дивизиона. Он точно будет пахать».
— За все эти годы в Корее — самые неожиданные премиальные?
— Перед стартом чемпионата президент «Ильвы» собирает команду в отеле. Объявляет: «Мы решили поднять вам настроение. Сейчас получите по тысяче долларов. Наличными». Каждому дают по конверту.
Собрание заканчивается, идем на ужин. Дальше захожу в лифт — там президент, больше никого. Вдруг протягивает мне конверт. Я отстраняюсь: «Спасибо, уже есть». Он улыбается: «Бери еще. Для настроения».
— Там сколько?
— Тоже тысяча. Надо понимать, что «Ильва» всегда была аутсайдером. Но в первый же мой сезон заняли второе место и завоевали кубок. Потом три года подряд становились чемпионами, выиграли Азиатскую лигу чемпионов, Межконтинентальный кубок и Суперкубок Азии. Мун Сон Мен, владелец клуба, был на седьмом небе.
— Наслышаны мы об этом Муне. Противоречивая личность.
— Сектант. Миллиардер. Фанат футбола, у него и в Бразилии был свой клуб. В Японии и Латинской Америке Муна почитали, в Корее же недолюбливали. Я его видел два раза в жизни.
После первого чемпионства он организовал всей команде поездку в Америку. Десять дней мы жили в лучших отелях Нью-Йорка и Вашингтона. Год спустя был уже тур по Европе — в пять стран, причем с женами.
— Вот это размах.
— Когда победили в третий раз, повез с семьями в Бразилию, Аргентину и Уругвай. В Сан-Паулу на его глазах мы обыграли «Сантос» 3:1, и Мун завалил нас подарками. Каждому преподнес золотые часы Christian Bernard и именное портмоне, где лежало полторы тысячи долларов. А в Монтевидео поселил в собственном отеле, вручил женам часы той же фирмы и еще дал по тысяче долларов.
Собака
— До КНДР за столько лет вы так и не доехали?
— А зачем?
— Хотя бы из любопытства.
— Мне кажется, уровень жизни там — как в СССР при Сталине в 50-е.
— Учитывая, что у вас корейский паспорт, могут на границе завернуть?
— Не выяснял. Я вам так скажу. Был период, когда страны сблизились, родственники начали активно ездить друг к другу, туризм расцвел. Потом бац — очередное охлаждение. Всё из-за США и их политики. Невыгодно им, чтобы северные корейцы дружили с южными.
— Почему?
— Корея сильно зависит от американцев. Там их военные базы, надо контролировать эту территорию. Ну и зачем им сближение соседей? Наоборот, нужна конфронтация. Так что обстановка на границе с КНДР сейчас тревожная.
— Когда корейцы сообщили вам, что съели собаку, — сразу стошнило?
— Нет. Мне ведь не во время обеда сказали, а намного позже. Второй раз пробовал уже осознанно. Считалось, что в жару собачье мясо повышает выносливость. Но я эффекта не почувствовал.
— Как на вкус?
— Не понравилось. Вареное, прорезиненное... Порезано тонкими ломтиками. Но в последние годы корейцы отходят от этой традиции. В меню ресторанов такое мясо уже не найти. Только в особых местах, для своих. В стране отношение к собаке изменилось принципиально. Теперь она воспринимается не как пища, а как друг человека. Многие заводят маленьких, декоративных, таскают их с собой повсюду.
— Корейский кинематограф вам интересен?
— Нет.
— Даже фильм «Паразиты», получивший четыре «Оскара», проигнорировали?
— Да. «Оскар» уже не показатель. Это раньше он приравнивался к знаку качества. А сейчас все политизировано, с непременным уклоном в дебри ЛГБТ (движение признано в РФ экстремистским и запрещено. — Прим. «СЭ»). Не мой формат. Лучше наше кино посмотрю.
— Пенсия в Корее с 60 лет. Получаете?
— Нет. Да она мизерная, прожить на нее нереально. Достойная разве что у военных, учителей и спортсменов, которые выиграли Олимпиаду.
— Сколько же?
— Олимпийскому чемпиону выплачивают около полутора тысяч долларов. Военным и учителям — поменьше. А рядовым гражданам — примерно 350. У нас с женой в месяц столько на коммуналку уходит.
Слезы
— Пять лет вы в Корее женщин тренировали. Полезный опыт?
— Весьма. Лишний раз убедился, что у девушек все зависит от настроения. Когда приподнятое — горы свернут. Если в плохом расположении духа — ничего не добьешься.
Ну и надо учитывать, что язык у них без костей. В мужском коллективе умеют хранить секреты. В женском любая новость разносится моментально. Сегодня что-то случилось в команде — завтра об этом знает вся страна.
— Самые памятные женские слезы?
— Ой, девчонки постоянно плакали. Главный тренер напихал — она отходит к углу поля и ревет.
— А тот? Бросается утешать?
— И не подумает. Корейцы с ними не церемонятся. Могут накричать, обругать последними словами — там это в порядке вещей.
— Вы тоже девчат до слез доводили?
— Ни разу. Я и на парней стараюсь не орать. Чтобы доходчиво объяснить, не обязательно повышать голос. Лучше что-то смешное сказать. Правда, наш юмор для корейцев сложноват. Они более прямолинейные. Если в шутке заложен подтекст — тебя, скорее всего, не поймут.
— В женской сборной России по хоккею перед Олимпиадой в Сочи произошло ЧП — основной вратарь забеременела. Знакомая история?
— В нашей команде такого быть не могло. В Корее все строго. В футбол играют молодые, незамужние. У многих даже бойфрендов нет.
— Почему?
— Тренеры не приветствуют. Увидят с парнем — сразу на лавку посадят. Девушкам действительно трудно совмещать спорт и личную жизнь, часто концентрации не хватает. Пацанам в этом плане проще.
Да кореянки в принципе не спешат обзаводиться мужем и детьми. В стране тяжелая демографическая ситуация, низкий коэффициент рождаемости — он давно не превышает единицу.
— То есть в среднем на кореянку приходится меньше одного ребенка?
— Да. А уж семьи, где двое или трое детей, там вообще большая редкость.
— Кто из руководителей «Торпедо» звал вас на работу в 2024-м — а потом не брал трубку, когда вы перезванивали?
— Волнушкин. Общались мы один раз, по телефону. Он сказал, что хочет предложить мне должность тренера вратарей. Я уточнил: «В молодежке? Или в школе?» — «Нет, в первой команде». — «А вы знаете, сколько мне лет?» — «Конечно». — «Не смущает?» — «Абсолютно».
— В какой момент что-то пошло не так?
— Договорились, что в декабре, когда буду в Москву, мы встретимся и обсудим детали. Я прилетел, позвонил — Волнушкин не взял трубку. Вскоре выяснилось, что он покидает клуб. Возможно, поэтому и не ответил.
— С другими торпедовскими руководителями были контакты за последнее время?
— Нет.
— А раньше?
— Только с Белоусом. Он дважды приглашал в «Москву», в 2002-м и 2004-м. Тренером. Я отказывался, потому что еще играл. Хоть и было мне за сорок. А когда закончил, уже никто не звонил.
— Допускаете, что однажды насовсем вернетесь в Россию?
— Что значит — «допускаю»? Надеюсь, так и произойдет.
— Когда человек 33 года живет в Сеуле, он уже больше кореец, чем русский.
— Это не мой случай. Я каким был, таким и остался. В Корею приехал работать. Сначала играл, теперь тренирую вратарей. Если и дальше буду востребован — задержусь еще на какое-то время. А если уволят и не появится интересных предложений — спокойно вернусь в Москву.
Евгения Медведева: «Сначала в Канаде было ощущение, что я приемная дочь»
«Ну, закодируюсь, а ребята меня опять забудут». Нелепая смерть чемпиона СССР в составе «Спартака»
Был звездой уровня Яшина, а в 44 года нашли с пробитой головой. Драма Валерия Воронина
«Он умер у меня на руках». 10 лет назад не стало Сергея Шустикова
«Полез к болельщикам драться. Спрыгнул в сектор — все разбегаются!» Истории форварда сборной СССР
Самый знаменитый Козьмич в мире
Никита Высоцкий: «В Монреале отец пел только для Буряка, Блохина и Марины Влади»
«Где Иванов — там и настоящее «Торпедо». Голышак — о 100-летии великого клуба
«Жену поменять можно, но любимую команду — никогда». Памяти Александра Ширвиндта
Валентин Иванов: великий комбинатор, артист, бомбардир
За дело ли сел Стрельцов? Откровения вдовы легенды «Торпедо» Валентина Иванова
Валерий Сарычев. Шин Уй Сон и корейский договорняк
Валерий Сарычев: «Да какой я кореец!»
Юрий Голышак, Александр Кружков, «Спорт-Экспресс»