Все вокруг имели младших братьев или сестёр. У Кати — два брата, у Лены — младшая сестрёнка-школьница, даже у Саши из соседнего подъезда, чьи родители едва сводили концы с концами, вдруг объявился малыш. А у меня — только тишина. Мама говорила: «Одной тебя хватит. Не будем нищету множить». Папа молчал, но по его глазам я видела — он мечтал о сыне. А я… я мечтала о малыше. Не своем — просто малыше. Хотелось гладить крошечные пальчики, петь колыбельные, выбирать бодики с совами и слониками. В детстве я прятала в шкафу куклу-пупса и называла её «моя сестрёнка».
Когда мне исполнилось двадцать два, я вышла замуж за Сашу. Мы учились на одном факультете, жили в съёмной комнате у бабушки Нины, где даже дышать было тесно. Но нам хватало смеха, дешёвого вина и вечеров у реки. И вот однажды, в начале октября, мы решили устроить пикник — купили колу, чипсы, сосиски на гриль. По дороге меня вдруг накрыло странное чувство — как будто внутри что-то шевельнулось. Я резко остановилась у аптеки.
— Подождите! — сказала я подруге Даше. — Забегу на минутку.
— Опять тест? — засмеялась она. — Ты же вчера делала!
— Вчера был отрицательный. А сегодня… я чувствую.
Я купила самый дорогой тест, спрятала его в сумку и, едва доехав до берега, побежала в кусты. Через минуту — две полоски. Чёткие. Настоящие.
— Зови Сашу! — крикнула я Даше, дрожа.
Он прибежал, запыхавшийся, испуганный. Я молча протянула ему тест. Он замер. Потом обнял меня так крепко, что я чуть не задохнулась.
— Я буду папой! — прошептал он, и в его голосе была такая радость, что мне стало страшно — а вдруг это сон?
На следующий день я уже стояла на учёте в женской консультации. Купила витамины, уведомила работодателя, что уйду в декрет. Даже начала мечтать: мальчик или девочка? Как назовём? Где будет спать?
Родители прислали денег на квартиру — «ребёнка в каморке не родишь». Мы нашли однушку, только что освободившуюся после большой семьи. Три дня мы отмывали стены, полы, холодильник, пока запах чеснока и жира не исчез. На четвёртый день — кровь.
Сначала капли. Потом — больше. Я позвонила маме. Та сказала: «У меня тоже так было. Пройдёт». Я поверила. Ведь сердце ещё билось — я чувствовала его.
В понедельник я пришла в консультацию без записи. Посадили в коридор. Крови становилось всё больше. Я подходила к кабинету, просила принять. Врач — высокая, строгая женщина — лишь отмахнулась: «Подождёте».
Наконец, пожилая женщина рядом пожалела меня и провела внутрь. Врач осмотрела, не глядя в глаза, и сказала ледяным тоном:
— Замершая беременность. Езжайте в больницу. Там сделают УЗИ и почистят.
Я вышла. Шла по улице, держа в руках направление. Всё казалось ненастоящим. Не может быть. Это ошибка.
Проходя мимо рынка, увидела прилавок с детскими вещами. И — белые пинетки. Крошечные, мягкие, с бантиком. Я достала последние деньги и купила их. «Если у ребёнка есть хоть что-то на этом свете, — подумала я, — он обязан родиться».
Но в больнице врач, даже не поднимая глаз, сказал:
— Беременность неперспективная. Приходите завтра натощак.
Только потом я поняла: «неперспективная» — значит, нет сердцебиения.
Значит, всё кончено.
Дома я легла на кровать и прижала пинетки к груди. Плакала до тех пор, пока не стало темно. Саша молчал. Он тоже плакал — но в другой комнате.
Шестнадцать лет прошло.
Каждую осень, когда листья желтеют, я иду на тот рынок. Там уже нет того прилавка. Но я всё равно стою минуту. Смотрю на пустое место. И думаю: ты бы был таким красивым. Или такой красивой.
А белые пинетки до сих пор лежат в шкатулке.
Не потому что я не могу расстаться.
А потому что они — единственное, что у меня от тебя осталось.