Белоозеро. Четыре точки зрения.
Святослав и Весна. Монастырское подворье.
Они прибыли на день позже Велики. Подворье Богородице-Рождественского монастыря на окраине Белоозера было тихим, ухоженным островком в бурлящем море города. Святослав поселился в келье для приезжих священников. Весна — в отдельном домике для знатных паломниц. Формально она была под его защитой.
Он не знал, что делать с ней. С тем поцелуем в лесу. С её странной, глубокой мудростью, проскальзывающей сквозь маску испуганной дворянки. С её взглядами, которые иногда казались слишком проницательными. Инструкции от Игната были просты: «Использовать её как источник информации о местных суевериях». Но Святослав чувствовал, что она сама — целый клубок информации, которую она не спешит разматывать.
После устроения он сразу отправился в городской архив — помещение при соборной ризнице, где хранились летописи, налоговые книги, отчёты о болезнях и неурожаях. Он искал любые упоминания о «забывчивости», о странных эпидемиях, о случаях, похожих на то, что видел в Устье. Но в официальных записях было мало полезного. Всё было слишком аккуратно, слишком стерильно. «Мор на скот». «Немощь душевная у старца такого-то». Никаких подробностей.
Весна, под предлогом помощи, сидела рядом и просматривала другие фолианты — старые сборники проповедей, жития местных святых. Но Святослав замечал, как её взгляд скользит по строчкам, не задерживаясь. Она искала что-то конкретное. И, кажется, нашла.
— Отец Святослав, — сказала она тихо, указывая на пожелтевший лист в книге записей о чудесах местной святой, мученицы Иулиании. — Здесь. «…и явися образ Пресвятыя Богородицы в соборном храме, и из очию её истекоша слезы, яко вода живая, и сими слезами помазуеми болящии исцеляхуся…». Это про собор? Про статую?
Святослав нахмурился. Он слышал слухи о «плачущей статуе» в соборе, но считал это либо вымыслом, либо естественным явлением — конденсатом влаги на холодном камне. Но если это упоминается в старых хрониках…
— Возможно, — сказал он. — Нужно будет посмотреть.
— А если это не просто вода? — продолжала Весна, её голос был задумчивым. — Если эти слёзы… вбирают в себя что-то? Боль тех, кто приходит молиться? И потом этой болью… исцеляют? Это же похоже на…
Она не договорила. Но Святослав понял. Похоже на механизм болезни забвения, только наоборот. Там забирали память и боль, консервировали её. Здесь, возможно, боль собирали и… использовали. Как топливо для чудес. Или для чего-то иного.
— Завтра пойдём в собор, — решил он. — Посмотрим на эту статую.
Лютобор. Гостиница «Старый Дуб».
Он приехал в город раньше них. Инкогнито. В дешёвой, вонючей гостинице на самой окраине, где селились беглые, контрабандисты и те, кому нечего терять. Лютобор был здесь своим. Его шрам, его единственный холодный глаз, его молчаливая, несуетная жестокость — всё это говорило обитателям «Старого Дуба», что с этим лучше не связываться.
Он пил. Не чтобы забыться — чтобы думать. Тёмное, густое пиво в глиняной кружке. Он сидел в углу общего зала и наблюдал. За купцами, что вполголоса сговаривались об уклонении от пошлин. За бродячими монахами, выпрашивающими милостыню и тут же пропивающими её. За местными оборванцами, игравшими в кости на последние гроши.
Он искал следы. Следы «скверны». Не явные, не такие, как в Устье. Здесь всё было припрятано, замаскировано под быт. Но Лютобор, с его опытом, чуял её. В слишком быстром, нервном смехе трактирной служанки. В пустом взгляде старика, сидящего у печи. В шёпоте двух мужчин у стойки, обсуждавших «новую знахарку», что «одним прикосновением гной вытягивает».
Знахарка. Старуха. Велика. Она уже здесь.
Лютобор допил пиво, поставил кружку на стол. Его задача, данная Игнатом, была проста: наблюдать. Сообщать. Не вмешиваться. Но его собственная ненависть ко всему колдовскому, ко всему, что нарушало естественный порядок, вела его дальше. Он не мог просто сидеть и смотреть. Он должен был действовать. Но как, не нарушив приказ?
Он видел, как в трактир вошёл человек — не местный, судя по одежде. Дорогой, но не кричащий кафтан, сапоги без единой царапины, лицо — замкнутое, безэмоциональное. Человек сел за отдельный столик, заказал вино. И Лютобор почувствовал исходящую от него волну. Не зла. Холода. Ледяного, могильного спокойствия. Агент. Чей? Церкви? Волхвов? Или… третьей силы?
Лютобор решил проследить за ним позже. А пока… пока он будет следить за знахаркой. Узнать, где она остановилась. И решить, что с этим делать.
Велика. Дом вдовы-повитухи Ульяны.
Она сняла угол у старухи Ульяны, известной в округе повитухи и травницы. Это был разумный ход — старая знахарка у старой знахарки. Это вызывало меньше подозрений. Ульяна, худая, как щепка, но с огнём в глазах, приняла её без лишних слов, за умеренную плату и помощь по хозяйству. Домик её стоял на отшибе, у самой городской стены, рядом с кладбищем. Здесь было тихо, пахло сушёными травами, и из окна была видна гладь озера.
Велика сразу начала принимать больных. Слава о ней работала. К её двери потянулась вереница страждущих: с больными животами, с сыпью, с нарывами, с «сглазом». Она лечила. Просто. Без лишних чудес. Но её прикосновение, её настойки, её советы — всё работало лучше, чем у других знахарей. Потому что она не просто давала травы. Она слушала. И давала телу то, что ему было нужно для самоисцеления.
Но среди обычных больных стали появляться и другие. Люди с пустыми глазами, как в Устье. Они приходили не за лечением. Они приходили… посмотреть. Потрогать. Как будто их тянуло к её пустоте, как магнитом. Велика чувствовала на них печать той же болезни, но в другой стадии. Не полное забвение. Ступор. Потерю воли. Они были как марионетки, и кто-то дергал за ниточки.
Она лечила и их. Не от болезни — от контроля. Лёгким, почти неощутимым усилием воли она «срезала» те тонкие, ядовитые нити, что связывали их сознание с чем-то внешним. После этого люди приходили в себя, испуганные, не помня, как оказались здесь. Она отправляла их домой, советуя пить отвар зверобоя и не ходить в одиночку по темным улицам.
Она знала, что таким образом раскрывает себя. Тот, кто контролировал этих людей, почувствует вмешательство. Но иного выхода не было. Она не могла смотреть, как их используют. И это была ещё одна ниточка, за которую можно было потянуть, чтобы найти кукловода.
Трактир «Веселый Гусь». Встреча.
Лютобор, проследив за загадочным незнакомцем из «Старого Дуба», обнаружил, что тот часто бывает в более приличном трактире «Веселый Гусь» в центре города. Здесь собирались зажиточные горожане, мелкие чиновники, приказчики. Лютобор, переодевшись в более опрятную одежду (украденную с бельевой верёвки), зашёл туда вечером.
И увидел её.
Велика. Она сидела за столиком в углу, одна. Перед ней стояла миска с какой-то простой похлёбкой и кружка с квасом. Она ела медленно, без аппетита, её глаза были опущены. Она выглядела просто старой, уставшей женщиной. Ничего божественного, ничего устрашающего. Но Лютобор, видевший её силу в действии (вернее, её последствия), чувствовал исходящую от неё… пустоту. Как холодный сквозняк из открытой могилы.
Он колебался. Приказ Игната был ясен: наблюдать. Но его собственная воля требовала действия. Он подошёл к её столику.
— Место свободно? — спросил он грубовато, не дожидаясь ответа, сел напротив.
Велика подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Было просто внимание. Она узнала его. Память у неё была отличная.
— Свободно, — сказала она тихо.
Лютобор заказал себе пива. Сидел, пил, наблюдал за ней. Она доела похлёбку, отпила кваса.
— Вы не местная, — сказал он наконец, не как вопрос, а как утверждение.
— Странствую, — ответила она. — Лечу людей. Как могу.
— Лечите… — он усмехнулся, и усмешка была похожа на оскал. — А сами не боитесь заболеть? В городе, говорят, хандра ходит. Люди забывают, кто они.
Она посмотрела на него прямо.
— Болезни бывают разными. Одни — тела. Другие — души. От вторых травы не помогут.
— А что поможет? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, старая боль.
— Иногда — время. Иногда — прощение. Иногда… — она сделала паузу, — …только смерть.
Лютобор сжал кружку. Его единственный глаз сверлил её.
— Вы видели таких? Заболевших душой?
— Видела, — сказала она просто. — И в лесу. И здесь. Их не лечат. Их используют. Как инструменты. Или как щиты.
Он молчал. Потом неожиданно вытащил из кармана кисет с табаком, развернул, свернул толстую, неаккуратную цигарку. Прикурил от свечи на столе. Потянул дым, выпустил его в сторону.
— Раненый зверь опаснее здорового, — сказал он, глядя на дымок. — Знаете почему? Потому что ему нечего терять. Он будет драться до конца. И заберёт с собой как можно больше.
Велика кивнула.
— Это правда. Но раненый зверь редко нападает первым. Он хочет только одного — уйти. Залечить раны. Спрятаться. Опасным его делает тот, кто не даёт ему уйти. Кто преследует. Кто тычет палкой в рану.
Лютобор посмотрел на неё. Её слова, сказанные спокойным, усталым голосом, били прямо в цель. В его собственную рану. В память о сестре, сожжённой за «колдовство». В его ненависть, которая была лишь обратной стороной той же палки, которой тыкали в его боль.
— А если этот зверь… не зверь? — хрипло спросил он. — Если он… нечто иное? Нечто, что может сжечь целую деревню одним взглядом?
— Тогда, — сказала Велика, отпивая квас, — нужно спросить себя: зачем он это сделал? Чтобы защититься? Или потому что его к этому принудили? Огонь ведь тоже можно использовать по-разному. Можно согреть дом. А можно — сжечь его.
Она допила, поставила кружку. Поднялась.
— Спасибо за компанию. И за табак. — Она кивнула на его кисет. — Пригодится.
Она пошла к выходу, оставив его сидеть с его недокуренной цигаркой и тяжёлыми мыслями.
Лютобор смотрел ей вслед. Его ненависть, этот верный спутник всей его взрослой жизни, вдруг дала трещину. Не потому что он стал ей верить. Потому что в её словах не было лжи. Была просто… правда. Усталая, горькая правда существа, которое само было и раненым зверем, и тем, кого все считали чудовищем.
Он потушил цигарку, допил пиво. Решение, которое он искал, так и не пришло. Но теперь у него были сомнения. А сомнения для солдата — опаснее любой открытой угрозы.
Весна. Ночное наблюдение.
Она не спала. Стояла у узкого окна своей кельи в подворье, глядя на тёмный город. Её взгляд был устремлён в сторону дома вдовы Ульяны. Она знала, где остановилась Велика. Её люди (те самые, что были её «возницей» и другими слугами) уже доложили.
Она видела, как к дому тянутся люди. Видела, как выходит сама Велика — не как богиня, а как знахарка. Видела, как она общается с Лютобором в трактире (Весна следила за сотником — это было частью её задачи). Она видела всё это и анализировала.
Велика была раненой. Но не сломленной. Она играла свою роль безупречно. И она собирала вокруг себя людей. Не нарочно. Просто её присутствие, её пустота, притягивала тех, кто сам был пуст, или болен, или потерян. Она становилась центром. И это было опасно.
Особенно опасно потому, что Весна видела другое. Видела, как воевода Кудейар, тот самый холодный незнакомец, усиленно интересовался «знахаркой Марьей». Его люди уже обходили дома вокруг, задавая вопросы. Он готовил ловушку. Но какую? Чтобы передать её Игнату? Или… чтобы передать кому-то ещё? Кащею?
Весна сжала кулаки. Её задача была направить Святослава к Велике, чтобы он, со своим милосердием, стал буфером между ней и другими охотниками. Чтобы дать Родогосту время подготовить удар по Скорби. Но теперь всё усложнилось. Появились новые игроки. И Велика вела себя не как пассивная жертва, а как… стратег.
Она вспомнила поцелуй Святослава в лесу. Тёплое, живое прикосновение в мире льда и расчётов. Это было слабостью. Её слабостью. И она не могла себе этого позволить.
«Он верит, — подумала она, глядя на огонёк свечи в окне кельи Святослава. — И его вера может его погубить. Или… спасти меня?»
Мысль была настолько чужеродной, настолько не укладывающейся в её картину мира, что она отбросила её, как горячий уголь. Нет. Нельзя. Она — орудие. Орудие не должно чувствовать. Орудие должно выполнять задачу.
Она отвернулась от окна, легла на жёсткую кровать, уставившись в темноту потолка. Завтра она поведёт Святослава в собор. К статуе. К Скорби. И там… там решится многое. Возможно, всё.
А пока город спал. Или делал вид, что спит. И в его тёмных улочках, в домах, в подвалах и на чердаках, уже ползли, переплетались и натягивались невидимые нити ловушек, заговоров и ожиданий. Сеть затягивалась. И в самом её центре, пока ещё не подозревая, что уже коснулась паутины, спала старая женщина, в чьей груди зияла дыра от потерянного Гнева. И которая завтра пойдёт искать свои Слёзы.