Купец Семён на Рыбном торгу.
Шум стоял оглушительный. Крики зазывал: «Свежая стерлядь! С пруда!», «Икра засоленная, первый сорт!», запах рыбы, водорослей, дешёвого табака и человеческого пота. Рыбный торг в Белоозере был душой города — бурлящей, вонючей, алчной и невероятно живой.
Купец Семён, человек лет пятидесяти, с умными, бегающими глазками и добродушной, всегда готовой к улыбке физиономией, протискивался между прилавками. Он был одет скромно, но добротно — кафтан из хорошего сукна, но без вышивки, сапоги с небольшим, но заметным налётом грязи, чтобы не выглядеть слишком богатым. В руках он нёс небольшой, тщательно завёрнутый в холстину свёрток.
Его цель была не среди бочек с сельдью или корзин со снетком. Он направлялся в дальний угол торга, где под навесом из потемневшего от времени тёса сидел не торговец, а сборщик церковной десятины — дьячок Ермолай, сухопарый, с лицом, похожим на голодную мышь. Перед ним на столе лежали учётные книги, а рядом стояла железная кружка для пожертвований.
Семён подошёл, огляделся по сторонам, и его улыбка стала ещё шире, ещё неискреннее.
— Батюшка Ермолай! Мир вам!
— И тебе не болеть, Семён, — кивнул дьячок, не отрываясь от книги. — Принёс десятину?
— Не только, батюшка, не только! — Семён понизил голос до конспиративного шёпота. — Принёс кое-что… особенное. Для владыки Филарета. Для укрепления веры, так сказать.
Ермолай поднял глаза. В них вспыхнул не праведный интерес, а жадное любопытство.
— Что такое?
Семён развернул свёрток. Внутри, на мягкой ткани, лежала… кость. Длинная, слегка изогнутая, жёлтоватого цвета, с одним концом, отполированным до блеска. На полированном конце была искусно вырезана руна — символ молнии.
— Кость Перуна, — таинственно прошептал Семён. — Нашли при раскопках на Девичьей горе. Там, где капище было. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание дьячка. — Говорят, кто имеет при себе эту кость, того сам Громовержец оберегает. Даже… даже от козней новой веры. Ну, это так, слухи. Но владыке, я думаю, будет интересно… как свидетельство тьмы, побеждённой светом. Для коллекции.
Ермолай взял кость, повертел в руках. Он ничего не понимал в древностях, но понимал в наживе. Он знал, что епископ Филарет, при всей своей набожности, был страстным коллекционером «языческих диковинок» — якобы для изучения и обличения. На самом деле — из тщеславия и любви ко всему редкому.
— Сколько? — спросил он прямо.
Семён назвал сумму. Непомерную. Дьячок скривился.
— Дорого.
— Да это же святыня! — возмутился Семён, но без огня. Он знал правила игры. — Ну, ладно. Для церкви… для святого дела… уступлю. Половину.
Они поторговались ещё минуту и сошлись на сумме, которая всё равно была втрое больше реальной стоимости подделки (кость была от старой лошади, обработанной умелым костерезом из волжских татар). Дьячок отсчитал деньги из церковного сундука (записав их, конечно, как «расход на приобретение материалов для борьбы с ересью»), взял кость.
— Владыке передам. Молодец, Семён. Заботишься о вере.
— Стараюсь, батюшка, стараюсь, — кланяясь, отступил купец. Он сунул деньги в потайной карман на груди и, улыбаясь во все свои тридцать два зуба (не все свои), пошёл прочь, растворяясь в толпе.
Внутренний монолог его был прост и циничен: «Вера… лучший товар. Она не кончается. Её не съедят моли. Её не украдут. Её только можно продавать. И покупать. Снова и снова. И чем страшнее мир вокруг, тем дороже вера. И тем выгоднее быть её… поставщиком».
---
Девка Малаша в борделе «Улыбка».
Заведение «Улыбка» находилось в подвале большого, полукаменного дома на одной из тихих, кривых улочек близ городского вала. Снаружи оно ничем не примечалось — только тусклый фонарь с нарисованной улыбкой да всегда приоткрытая дверь. Внутри пахло дешёвыми духами, прокисшим вином, человеческими выделениями и отчаянием, замаскированным под веселье.
Малаше было девятнадцать. Она была здесь не по своей воле, но и не совсем против. Её продал отец, спившийся сапожник, когда ей было пятнадцать. Сначала она плакала. Потом смирилась. Потом… открыла в себе дар.
Она видела ауры. Не всегда. Только когда была очень уставшей или, наоборот, слишком возбуждённой. Цветные сияния вокруг людей. Они говорили об эмоциях, о намерениях, о здоровье. Клиенты «Улыбки» были её живой палитрой.
Сейчас она стояла в узком коридорчике, ведущем в «зал», и наблюдала. Через приоткрытую дверь она видела двух мужчин, только что вошедших.
Первый — купец, толстый, потный. Его аура была грязно-оранжевой, с тёмно-коричневыми пятнами. Жадность, похоть, и… что-то ещё. Скрытая жестокость. Такие были опасны. Они могли заплатить хорошо, но потом могли и избить. Или того хуже.
Второй — молодой подьячий, тощий, с испуганными глазами. Его аура была серой, почти прозрачной. Отчаяние. Он пришёл не за удовольствием. Он пришёл забыться. Такие были безопасны, но и денег у них было мало. И после них оставался тяжёлый осадок, будто ты разделил с ними их безысходность.
Хозяйка борделя, дородная Анфиса с лицом, как у заплывшего теста, толкнула Малашу в спину.
— Чего уставилась? Иди, бери толстого. Он платит серебром.
Малаша кивнула. У неё было правило, выработанное за годы: не спать с теми, у кого в ауре чёрные пятна. Пятна жестокости, болезни или… смерти. Толстый купец был на грани. Но серебро… серебро могло купить ей неделю покоя, освобождение от самых мерзких клиентов.
Она сделала шаг вперёд, натянув на лицо дежурную, пустую улыбку (отсюда и название заведения). «Улыбнись, Малаша, — думала она. — Улыбнись и потерпи. Может, завтра твоя аура станет светлее. Или ты просто перестанешь её видеть. И это будет ещё большим облегчением».
Она взяла купца под руку, повела его в свою каморку. Его оранжевая аура, с коричневыми разводами, обволокла её, и она почувствовала тошнотворный привкус алчности на языке. Она терпела. Потому что у неё не было выбора. Потому что в этом городе выбор был роскошью, доступной только таким, как епископ Филарет или купец Семён. А она была просто Малашей. Девкой из «Улыбки». Которая видела цвета боли и продавала своё тело, чтобы не видеть их слишком часто.
---
Воевода Кудейар в своей канцелярии.
Кабинет воеводы находился в самой мощной башне городского кремля — Каменной. Здесь было тихо, прохладно и пахло воском, старым деревом и властью. На стенах висели карты, в углу стоял большой железный сундук с государственной печатью. За массивным столом из морёного дуба сидел сам Кудейар.
Он не был уроженцем Белоозера. Он был прислан сюда из столицы год назад, после внезапной смерти прежнего воеводы. Говорили, что смерть была неслучайной. Говорили, что Кудейар — человек архимандрита Игната. Говорили многое. Но сам Кудейар держался замкнуто, делал свою работу чётко, без сантиментов, и город под его началом жил в относительном порядке.
Сейчас он читал донесение. Не на пергаменте — на тонкой, почти прозрачной бумаге, привезённой с востока. Письмо было зашифровано, но он знал ключ. Его пальцы, длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями, скользили по строчкам.
«…цель движется к вам. Ранена, но опасна. Ожидайте в течение трёх-пяти дней. Опознавательные признаки: старая женщина, знахарка, вероятно, под именем Марья. Сопровождается аномалией — духом места, невидимым для обычных глаз. Задача: наблюдение, мягкое задержание, изоляция от агентов Родогоста и церкви. Конечная цель — доставить живой к Ледяной Башне. Не доверяйте церковникам. Особенно епископу Филарету. Он — пешка в игре Игната, но пешка амбициозная. Кащей ждёт. Песнь Льда уже звучит.»
Кудейар сложил письмо, поднёс к свече. Бумага вспыхнула и сгорела за секунду, не оставив даже пепла. Он стёр сажу пальцами.
Он подошёл к узкому, бойничному окну, выходившему на город. Белоозеро лежало перед ним, как шахматная доска: кривые улочки, площадь с собором, тёмная гладь озера за стенами, леса дальше. И где-то там, среди этих деревянных клеток, скоро появится новая фигура. Самая ценная.
Он позвонил в колокольчик. В кабинет вошёл его заместитель, суровый, молчаливый рубака по имени Гурьян.
— Приказ по страже, — сказал Кудейар ровным, лишённым эмоций голосом. — Всякую странницу-знахарку, что появится в городе в ближайшие дни, — доставлять ко мне. Вежливо. Не пугать. Предлагать покровительство и защиту. Если откажется — наблюдать, но не трогать. И дать знать остальным: эта старуха под моей личной охраной. Кто тронет — ответит мне лично.
Гурьян кивнул, не задавая вопросов. Он привык выполнять приказы, не вникая.
— И ещё, — добавил Кудейар. — Усильте наблюдение за собором. Особенно за криптой. Епископ что-то затевает. Мне нужно знать что.
Когда Гурьян вышел, Кудейар снова остался один. Он взял со стола небольшой, чёрный, как ночь, кристалл, похожий на тот, что нашёл Святослав. Он был тёплым. И пульсировал в такт его собственному сердцебиению.
— Скоро, — прошептал он кристаллу. — Скоро она будет здесь. И игра перейдёт в свою последнюю стадию.
---
Епископ Филарет в соборе Святой Параскевы Пятницы.
Собор был древним, построенным ещё в первые века после крещения этих земель. Он был невелик, но монументален — из грубого местного камня, с толстыми стенами и узкими, как бойницы, окнами. Внутри всегда царил полумрак, нарушаемый лишь множеством лампад и свечей перед образами. Воздух был густ от ладана, воска и вековой пыли.
Епископ Филарет стоял на алтаре. Но он не молился. Он смотрел вниз, на основание алтаря. Там, где обычно был простой каменный цоколь, здесь стояла… статуя.
Не христианская. Древняя, грубо высеченная из серого гранита фигура женщины с огромными, пустыми глазами и раскрытыми, как бы в крике, губами. Каменная баба. Языческий идол. Но он не был разрушен. Он служил фундаментом для алтаря истинной веры. Символом победы света над тьмой. По крайней мере, так это объясняли прихожанам.
Филарет знал правду. Эта статуя не просто камень. Она была сосудом. Сосудом для той самой Скорби, которую искала Велика. Слёзы, что веками лились в этом месте — слёзы женщин, терявших мужей на войне, матерей, хоронивших детей, жён, преданных мужьями — всё это впитывалось камнем, накапливалось, кристаллизовалось. И теперь он, Филарет, использовал эту накопленную скорбь. Как топливо. Как источник силы для своих… особых практик.
Он опустился на колени перед статуей. Положил руку на её холодный, шершавый бок. Статуя, как всегда, была влажной. На ощупь. Слёзы. Они сочились из каменных глаз, стекали по щекам и собирались в небольшой желобок у основания, откуда их собирали в специальные сосуды. «Слёзы идола» — елей для лампад в соборе. Ирония была горькой и восхитительной.
Филарет прошептал несколько слов на латыни, смешанной с древним местным наречием. Он просил не Бога. Он просил саму статую. Дать ему знак. Подтверждение, что цель близка.
И статуя ответила. Не голосом. Дрожью. Лёгкой, едва уловимой вибрацией, которая прошла через камень в его ладонь. И слёзы из её глаз потекли чуть быстрее.
Филарет улыбнулся. Улыбка была холодной, торжествующей.
— Плачь, тварь, — прошептал он, его губы почти касались влажного камня. — Плачь. Твои слёзы — наше масло для лампад. А твоя госпожа… скоро присоединится к тебе. В вечном плаче. В вечном служении.
Он поднялся, вытер руку о край своей роскошной, расшитой золотом ризы. Его мысли уже строили планы. Как встретить «знахарку Марью». Как заманить её сюда, в собор. Как использовать её связь со статуей, чтобы поймать её. И как потом передать её архимандриту Игнату, заслужив его высочайшее благоволение. А может… может, и не передавать. Может, оставить себе. Изучить. Использовать силу богини для своих целей. Ведь кто, как не он, епископ, достоин повелевать даже падшими божествами?
Он вышел из алтаря, его шаги гулко отдавались под каменными сводами. В соборе было пусто, кроме пары старух, молящихся у иконы Богородицы. Они не видели, что делал их пастырь. Они видели только свет лампад и слышали тихий плач каменной статуи, который они принимали за шум ветра в щелях старых стен.
---
Велика у Никольских ворот.
Она подошла к городу на закате. Стены Белоозера, деревянные, но основательные, с частоколом и несколькими башнями, тянулись вдоль берега озера, отражаясь в тёмной, спокойной воде. Никольские ворота, главные, были ещё открыты, но стража уже поглядывала на заходящее солнце, собираясь затворить тяжёлые створы до утра.
Велика остановилась перед воротами. Она смотла не на стражников, не на герб города, вырезанный на притолоке. Она вдыхала.
Воздух здесь был густым, тяжёлым, насыщенным. Запах дыма из сотен труб. Запах немытых тел, помоек, конского навоза. Запах хлеба из пекарен и тухлой рыбы с озера. Запах страха — старого, въевшегося в брёвна домов, в камни мостовых. Страха перед голодом, болезнями, властью, тёмным лесом за стеной. Запах пота от тяжкого труда. И запах… ладана. Сладкого, удушливого, пытающегося перебить все остальные запахи.
И под всем этим — ещё один. Тонкий, холодный, солёный. Запах слёз. Миллионов слёз, пролитых здесь за века. Скорбь. Она была здесь. Её было много. Она висела в воздухе, как невидимый туман, она пропитывала землю, стены, воду. Она была повсюду.
Велика закрыла глаза на мгновение, позволив этому запаху, этой эмоциональной волне омыть её. Её собственная пустота, место, где когда-то была Скорбь, отозвалось. Не болью. Тягой. Как магнит тянется к железу. Часть её хотела воссоединиться с целым. Даже если целое было искажено, заточено, использовалось чужими руками.
— Эй, бабка! — окликнул её стражник, здоровенный детина в стёганке и с алебардой. — Проходи, не загораживай! На ночь ворота закрываем!
Велика открыла глаза. Кивнула. И сделала шаг вперёд, переступив порог, отделявший дикий лес от мира людей.
Она вошла в Белоозеро.
Улица за воротами была широкой, мощённой булыжником, но уже погружалась в вечерние сумерки. По сторонам жались дома — вперемешку деревянные и каменные, высокие, в два этажа, с выступающими вторыми этажами, почти смыкающимися над головой. В окнах зажигались огни — тусклые, жёлтые пятна в синеве наступающей ночи. Где-то кричал пьяный, где-то плакал ребёнок, где-то ссорилась пара. Город жил. Страдал. Плакал. И ждал её.
Она шла по улице, и люди, спешащие по домам, barely замечали её — ещё одну старую женщину в толпе. Но некоторые оборачивались. Те, кто слышал слухи о знахарке Марье. Они смотрели на неё с надеждой, с любопытством, а некоторые — со страхом. Потому что чудеса всегда пугали.
Велика не смотрела на них. Она шла, слушая город. Слушая его шёпот, его стон, его сдержанные рыдания. И её собственная, ледяная, отравленная пустота внутри начинала наполняться. Не чувствами. Пониманием.
— Да, — прошептала она про себя, и её голос потонул в общем гуле улицы. — Скорбь здесь. Её много. И она ждёт. Ждёт, чтобы её забрали. Или чтобы она забрала меня.
Она шла дальше, вглубь города, к его сердцу, где возвышался тёмный силуэт собора, а под ним, в земле, плакала каменная статуя. И где её уже, она знала, ждали. Все.