Перекрёсток был не отмечен ни столбом, ни часовенкой. Просто место, где старая, едва видная тропа, по которой она шла, встречалась с более наезженной дорогой, ведущей на северо-запад, к Белоозеру, и другой, уходившей на северо-восток — в непролазную чащу векового леса, к землям, где, как говорили, не ступала нога человека со времён первых поселенцев.
Велика остановилась. Отсюда, с небольшого пригорка, открывался вид на оба пути. Дорога к Белоозеру была обозначена колеями, следами конских копыт, обрывками путникового мусора — тряпкой на кусте, обломком разбитого горшка. Она вела к людям, к шуму, к стенам и правилам. Дорога в лес была просто просекой, затягивающейся молодой порослью. Она вела к тишине, к дикости, к забытью.
Она стояла и смотрела. Не глазами — внутренним зрением, тем, что чувствовало потоки силы, намерения, опасности. Город впереди пульсировал густым, тяжёлым светом — смесью страха, надежды, алчности, веры, отчаяния. Там было много людей. И много тех, кто ждал её. Игнат со своей церковной сетью. Родогост, должно быть, уже отрядил новых посланцев — может, не оборотней, но других, более тонких инструментов. Кащей… его агенты уже на месте. И сама Скорбь — холодная, ледяная точка в самом сердце этого людского муравейника.
Лес манил тишиной. В нём можно было потеряться. Скрыться. Даже будучи раненой, даже без Гнева, она могла раствориться в зелёной мгле, стать легендой, призраком, а потом и вовсе забытым шёпотом. Это был путь не-бытия. Медленной, но верной смерти того, что ещё оставалось от Великой.
Она опустила котомку, достала из неё нож. Не для защиты. Она стала чертить на земле. Не руны, не символы. Схему.
В центре — точка, она сама. От неё линии. К Белоозеру — три: Игнат (синий, холодный, геометрически правильный), Родогост (чёрный, извилистый, с зазубринами, как корни), Кащей (зелёный, ледяной, переливающийся). От Белоозера к ней — ещё одна линия, тонкая, дрожащая, белая. Скорбь.
К лесу — одна линия. Прямая, простая. Забвение. Смерть.
Она обвела синюю линию Игната. «Хочет в клетку. Изучить. Использовать. Его оружие — порядок, вера, система. Он будет действовать через закон, через авторитет, через людей, которые верят, что служат добру».
Чёрную линию Родогоста. «Хочет уничтожить. Отравить то, что осталось. Его оружие — яд, предательство, дикость. Он будет действовать из тени, через наёмников, через ритуалы осквернения».
Зелёную линию Кащея. «Хочет… диалога? Или поглощения? Его оружие — знание, время, терпение. Он будет ждать. Манить. Предлагать. И в самый нужный момент — забрать всё».
Она посмотрела на белую линию Скорби. «Моё. Но не свободное. Заключённое. Страдающее. Оно ждёт. Но ждать больше нельзя».
И наконец — линию в лес. «Бегство. Предательство самой себя. Конец истории. Но… жизнь. Долгая, тихая, бессмысленная жизнь».
Она стояла, глядя на свою примитивную карту, выцарапанную на земле. Ветер шевелил её седые пряди волос, сбившиеся из-под платка. Где-то вдали каркала ворона.
Решение пришло не как озарение. Оно вызревало в ней с того момента, как она покинула логово Зыбуна. Просто сейчас оно оформилось в законченную мысль.
— Если за мной охотятся, — сказала она тихо, но твёрдо, — я выберу поле боя сам. Не в лесу, где они будут иметь преимущество тени и внезапности. Не на болоте, которое далеко и где я оставила свою защиту. В городе. Где они будут мешать друг другу. Где их сети переплетутся. Где шум и суета скроют мои шаги. И где Скорбь уже ждёт.
Это был тактический расчёт. В городе Игнат не сможет просто приказать схватить её — слишком много глаз, слишком много неконтролируемых факторов. Родогост не сможет прислать оборотней — они будут слишком заметны. Кащей… Кащей будет в своей стихии, но и он будет связан правилами игры, которую вёл веками.
И главное — в городе были люди. Много людей. И их эмоции, их страдания, их вера и отчаяние — всё это было топливом. Не для неё — для хаоса. А хаос был её союзником.
Она стёрла ногой схему на земле. Решение принято. Белоозеро.
Но войти в город просто так, как странница Марья, было уже недостаточно. Нужно было войти легендой. Такой, чтобы о ней говорили, чтобы её знали, чтобы к ней тянулись. Чтобы церковники, выслеживающие «скверну», получили именно тот образ, который она хотела им показать: безобидная, но немного чудодейственная знахарка, а не древняя богиня.
Она снова взвалила котомку и пошла по дороге к Белоозеру, но не прямо к городу, а к последнему перед ним поселению — большой деревне, что стояла у переправы через реку. Здесь была торговая площадь, кабак, несколько лавок. И люди. Много людей.
Она устроилась на краю площади, у старой, полуразвалившейся часовенки. Разложила на куске холста свои скромные снадобья: сушёные травы, грибы, коренья, небольшие мешочки с мазями. И стала ждать.
Ждать не пришлось долго. Слава о «бабке Марье» уже дошла сюда. К ней подошёл первый клиент — старик с трясущимися руками. Потом женщина с плачущим младенцем, у которого резались зубы. Потом парень с гноящейся раной на ноге.
Она лечила. Просто, без чудес. Давала травы, советовала припарки, заговаривала (для вида) воду. Но в каждом случае её помощь была действенной. Потому что она не просто лечила симптомы. Она слушала тело, давала ему импульс к исцелению. Это была не магия в полном смысле. Это было ускорение естественных процессов. Но для этих людей, привыкших к тому, что знахарки в лучшем случае не вредят, это было чудом.
И вот, ближе к вечеру, к ней подкатила богатая повозка. Из неё, кряхтя, вылез толстый, краснолицый купец в дорогом, но сильно поношенном кафтане. Он хромал, опираясь на палку.
— Ты та самая, что костоед лечит? — рявкнул он, даже не поздоровавшись.
— Бывает, помогаю, — скромно ответила Велика.
— Помоги! — купец плюхнулся на поставленный слугой табурет прямо перед её «лавкой». — Чёртов палец! Три недели мучаюсь! Никакие мази не берут! Деньги заплачу, сколько скажешь!
Он протянул ей свою пухлую, покрытую волосами руку. Большой палец на ноге (он был бос, обувь не налезала) был похож на перезрелую сливу — багровый, распухший, с желтоватым гноем, сочащимся из-под ногтя. Настоящий, запущенный «костоед», осложнённый инфекцией.
Вокруг уже собралась толпа зевак. Лечение купца — это было зрелище. И отличная реклама.
Велика сделала вид, что сосредоточенно осматривает палец. Потом попросила чистой воды, тряпицу. Она промыла рану (купец орал, как резаный), наложила повязку с разведённой в воде глиной и толчёным подорожником — для вида. А потом, так же, как с хозяином постоялого двора, положила руки на воспалённое место.
И снова пошла работа. Она чувствовала инфекцию, как горячий, злой узел под кожей. Она направила на него своё внимание, свою волю. Не «выжигала» — направляла иммунитет купца, ускоряла борьбу, дренировала гной. Это было сложнее, чем в прошлый раз. Инфекция была сильной. Она потратила больше сил, чувствуя, как пустота внутри неё ноет от напряжения.
Через несколько минут купец перестал орать. Его лицо, искажённое болью, расправилось.
— Чёрт… жар спадает… боль… боль уходит… — пробормотал он.
Велика сняла повязку. Гной перестал сочиться. Краснота заметно уменьшилась. Это было быстро. Слишком быстро. Чудо.
— Меняй повязку два раза в день, — сказала она, уже заканчивая. — Не пей три дня, не ешь жирного. Деньги… — она посмотрела на его богатую, но потрёпанную одежду, — …дайте сколько не жалко. А лучше — раздайте часть нищим. Замаливайте грехи, от которых, возможно, и болезнь пошла.
Купец, не споря, вытащил туго набитый кошель и высыпал ей в подставленную ладонь горсть серебряных монет — сумму, на которую можно было жить полгода. Потом, ещё раз поблагодарив, уехал, уже почти не хромая.
Толпа ахнула. Чудо! Настоящее чудо! Слух взлетел, как пожарная искра в сухую солому. К вечеру о «святой знахарке Марье» говорила уже вся деревня и половина окрестностей.
Миссия выполнена. Легенда создана. Теперь, когда она войдёт в Белоозеро, её уже будут ждать. Как целительницу. И, возможно, как святую. И это даст ей время. И доступ.
На следующее утро, прежде чем двинуться к городу, она нашла Алекшу. Мальчишка не ушёл далеко — он ночевал в стогу сена на краю деревни, поджидая её. Он вышел, когда она тихо окликнула его.
— Ты ещё здесь, — сказала она без упрёка.
— Ждал, — просто ответил он. — Подумал… может, ещё что скажешь.
Она смотрела на него. На его упрямое, грязное личико. Он был как щенок, который привязался к первому, кто его приласкал. И который, возможно, погибнет из-за этой привязанности.
— Последний наказ, Алекша, — сказала она серьёзно. — Иди к Белой Горе. Скажи старейшинам: «Мокошь идёт на войну. И ей нужны свидетели». Больше ничего не говори. Не ввязывайся в их дела. Просто передай слова и уходи. Понял?
— Понял, — кивнул он. — «Мокошь идёт на войну. И ей нужны свидетели». А… а кто такая Мокошь?
— Это моё настоящее имя, — сказала Велика. — Или одно из них. Теперь иди. И не оглядывайся.
Она дала ему немного еды из своих запасов и последний, самый сильный оберег — небольшой камешек, гладкий, тёплый, который она зарядила крошечной частичкой своего внимания. Он будет согревать его в холодные ночи и немного отводить взгляд недоброжелателей.
Алекша взял камень, крепко сжал в кулаке. Потом посмотрел на неё.
— Ты победишь, бабка Моча. Я знаю.
— Я постараюсь, — сказала она. — А теперь — беги.
Он побежал. На этот раз она смотрела, как он скрывается в утреннем тумане, пока не растворился совсем.
Теперь оставался последний разговор.
Она отошла от деревни в сторону леса, туда, где чувствовалось присутствие Зыбуна. Он материализовался из ствола старой берёзы, приняв свою самую спокойную, почти человеческую форму.
— Ты можешь не идти, — сказала она ему прямо. — Это не твоя война. Твоё место — болото, лес, тихие воды. В городе тебе будет больно. Там слишком много железа, камня, чужих мыслей. Ты можешь вернуться. Охранять то, что осталось. Я не буду винить тебя.
Зыбун смотрел на неё своими безглазыми «глазами». Потом медленно поднял руку. На его «ладонь», на поверхности, составленной из дрожащего мха и тени, проступил узор. Два корня. Отдельных, растущих из разных мест. Но они переплетались, срастались, становились одним целым. Потом к ним добавился третий — тонкий, чахлый, почти мёртвый. И всё равно все три были частью одного растения.
«Мы — одно», — говорил этот образ. — «Твоя боль — моя боль. Твой путь — мой путь. Даже если он ведёт в каменное горло».
Велика смотрела на узор, и в её пустоте шевельнулось что-то похожее на благодарность. На ту самую связь, которую она когда-то имела со всей землёй, а теперь имела только с этим одним, странным существом.
— Хорошо, — сказала она. — Идём вместе. Но помни: в городе я буду Марьей. Простой знахаркой. Ты должен быть ещё тише, ещё незаметнее. Тенью тени. Если они почуют тебя… они поймут, кто я.
Зыбун кивнул. Он уже начал растворяться, становясь просто прохладным пятном в воздухе, лёгким дуновением, пахнущим сыростью и ивой.
Велика глубоко вдохнула. Воздух пах дымом из деревенских труб, навозом, осенней листвой и далёким, едва уловимым запахом большого города — смесью людей, скота, дыма и стоячей воды.
Она повернулась лицом к северо-западу, туда, где над лесом уже виднелись дымовые столбы и смутные очертания стен и башен Белоозера.
— Хорошо, — прошептала она, и в её голосе прозвучала не усталость, а холодная, отточенная решимость. — Посмотрим, чей гнев окажется жарче. Их, сплетающих сети из страха и алчности? Или мой… вернее, то, что от него осталось.
Она сделала первый шаг по дороге к городу. Шаг был твёрдым, несмотря на усталость в костях. Потом второй. Третий.
Сзади, невидимый, за её левым плечом, поплыл Зыбун. Впереди ждал город. Город, где плакала каменная статуя. Город, где в слезах была заточена её Скорбь. Город, где её уже ждали охотники, пауки и, возможно, единственный, кто предлагал ей руку — древний, холодный тюремщик, мечтавший о свободе.
Все дороги, все нити, все планы сходились там. В Белоозере. И она, Велика, шла навстречу им всем. Не как жертва. Как участник. Как та самая Мокошь, что идёт на войну. Войну за свои осколки. Войну за право быть целой. Или умереть, пытаясь.
Дорога под ногами была твёрдой, укатанной. И она шла по ней, не оглядываясь, оставляя позади последний шанс на тихое забытье. Впереди был только бой. И она была к нему готова.