— Лен, я дома! – крикнул Игорь, входя в квартиру, и его голос, привычно громкий, странно отозвался в тишине прихожей. Он с облегчением, чуть пошатываясь, наклонился, чтобы снять тяжелые, забрызганные жидкой грязью ботинки.
Весна выдалась дождливая, бесконечная, и снова все дороги развезло, превратив в непролазные колеи, полные талой ледяной воды. — Если будет звонить Ольга, смотри не проговорись ни единым словом, — продолжил он, ставя обувь на коврик. — Сашка сказал, что поехал со мной на рыбалку, а сам, конечно, к Марине. Оно и понятно, ребенок у них, да и баба она богатая, с квартирой и машиной. — Игорь тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. — Мне конечно жаль Ольгу, она ведь ничего не подозревает, живет своей жизнью…
Мужчина выпрямился, собираясь повесить куртку, и поднял глаза. То, что он увидел, заставило его сердце на мгновение остановиться. Его жена Елена стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку. Ее лицо было бескровным, восковым, а широко открытые глаза, смотрели на мужа с животным ужасом. Она молча, но с отчаянной силой жестикулировала, махая руками, будто пытаясь отогнать невидимую опасность, зажать ему рот.
— Ты чего, Лен? — голос Игоря непроизвольно снизился до шепота, в нем появилась тревога. — С мальчишками что-то? Димка заболел? — Он сделал шаг вперед, но жена лишь сильнее замотала головой. — Я же говорю: Сашка к любовнице снова рванул, если Оля позвонит, ты просто подтверди…
И в этот самый момент Игорь Дубинин замер, словно его парализовало. Время замедлило ход. Из-за спины Елены, из полумрака кухни, вышла Ольга. Она вышла не сразу, а будто материализовалась из самого воздуха, тихо и неотвратимо. Остановилась вплотную за спиной своей золовки — родной сестры своего мужа.
Ольга смотрела прямо на Игоря, и в ее глазах, обычно таких ясных и спокойных, застыла такая первобытная, немая боль, такое тотальное недоумение перед рушащимся миром, что ему стало физически невыносимо. Острый и липкий страх, сдавил ему горло.
— О, Оленька… привет. Ты… ты здесь, — язык Игоря заплетался, слова выходили тугими и неуклюжими. — А я тут… Ленке про соседа нашего — про Сашку одного, — он отчаянно пытался выжать из себя что-то правдоподобное, чувствуя, как горит лицо и шея. — У него тоже жену Олей зовут, и… ты только не подумай ничего такого… — Игорь глупо, гортанно засмеялся, но этот звук получился такой же фальшивый и жалкий, как и его оправдания. Он никогда не был актером, никогда не врал так в упор, глядя в глаза обманутому человеку, и сейчас его мозг, отказываясь работать, выдавал лишь белый шум паники. Лена тоже продолжала молчать, беззвучно шевеля губами, будто читая молитву.
— У Саши… есть любовница? И… и ребенок? — Ольга произнесла это еле слышно, лишь шевеля губами, будто проверяя на вкус каждое чудовищное слово. Ее взгляд не отрывался от Игоря,словно она хотела выжечь из мужа подруги правду.
— Оль, ты меня совсем неправильно поняла, не так… — Игорь тяжело вздохнул, и это был вздох полного поражения. Его плечи сгорбились под невидимым грузом, и он опустил голову, разглядывая узоры на линолеуме, лишь бы не видеть ее глаз. Это движение, позора и капитуляции, будто разбудило Елену.
— Оль, милая, родная, мы тебе сейчас все объясним, — затараторила она, срывающимся, высоким голосом, делая неуверенный шаг вперед и протягивая руки, как для объятия, но так и не решаясь коснуться. — Оль, не расстраивайся так, пожалуйста, не плачь… все объясним. Ты не думай ничего плохого, все не так, как ты услышала, а… а совсем по-другому, ты должна нам поверить… — Слова лились потоком, пустые и не несущие смысла, потому что никакого «другого» просто не существовало, и Елена, понимая это, терялась еще больше.
В этот момент дверь детской тихо скрипнула, и в гостиную, шаркая тапочками по полу, вышел шестилетний Артем.
— Мама, а Димка просит мультики включить, а ты говорила, что можно после ужина… — мальчик не успел договорить.
— Артем, иди в свою комнату! Сейчас же! – рявкнула слишком уж строго Елена, обернувшись к сыну.
— Ну, мама, я же просто…
— Я сказала, иди в комнату! — закричала она уже почти навзрыд, и ее губы, поджатые в тонкую ниточку, предательски задрожали. Артем, испуганно сморщившись и бросив недоуменный взгляд на взрослых, тут же юркнул обратно, и дверь бесшумно закрылась.
Тишина снова сгустилась, но теперь она была тяжелой и густой. И сквозь нее, не обращая внимания ни на этот всплеск, ни на дрожь в голосе Елены, прозвучал ледяной, ровный вопрос Ольги. Слезы, которые наконец преодолели барьер, текли по ее щекам двумя ровными струйками, но она, кажется, не чувствовала их.
— Кто она?
— Оленька, успокойся, давай сядем, выпьем чаю… — растерянно, почти шепотом произнесла Лена, и ее лицо попыталось сложиться в какую-то жалкую улыбку-гримасу, которая лишь подчеркнула весь ужас положения.
— Значит, вы с Игорем… вы все знаете, — Ольга говорила медленно, осознавая каждый слог. — Все это время знали. А меня… меня держали за дуру? — Она резко, грубым движением ладони смахнула слезы, будто стыдясь их. Ее взгляд упал на Елену, и в нем теперь была не только боль, но и жгучее предательство. — Лена, как же так? Мы ведь с тобой… подруги. Мы с самого детства в детском доме… каждую конфету пополам делили. Каждую радость и каждую обиду.
— Оля… Оля, прости меня, я не знала как… — Елена не выдержала. Ее собственное лицо исказилось, губы задрожали, и она, закрыв глаза ладонями, громко, надрывно зарыдала, опускаясь на колени прямо здесь, в проходе между прихожей и кухней. — Я не знала, что делать, как поступить правильно! Сашка… он мой брат. Он ид..от, последний дурак, под…ец, но он мой брат! Я боялась, я думала… Я не хотела сделать тебе больно…
— Пропусти меня, — произнесла Ольга сквозь стиснутые зубы. Ее голос был низким, сдавленным, но в нем не осталось и следа прежней мягкости.
Елена умоляюще протянула руки, но Ольга резко, с неожиданной силой вырвалась. Казалось, ее касалась чужая, враждебная энергия. Оля шагнула в прихожую, сорвала с крючка свой серый плащ, натянула его на плечи, даже не поправляя воротник. Сунула ноги в кроссовки, не развязывая шнурков, лишь грубо затянув их наспех и тут же выскочила на площадку, не оглянувшись. Глухой удар захлопнувшейся двери отозвался в квартире похоронным звоном.
Выбежав из подъезда на улицу, Ольга наконец вдохнула полной грудью, но воздух, холодный и влажный, словно обжег ей легкие. Раньше, в тесном пространстве чужой квартиры, ей физически не хватало кислорода, все сжималось внутри.
На улице сгущались сумерки, фонари еще не зажглись, и новые высотки казались темными безликими монолитами. Логика, остатки здравого смысла шептали: «Остановка. Автобус. Дом. Разобраться». Но ее ноги, будто получив приказ из другого, темного центра, сами понесли ее вперед. Не к остановке, а куда-то в сторону, вдоль домов, туда, где кончался асфальт и начиналась стройка, а за ней - трасса.
Лена и Игорь только недавно купили эту квартиру, продав однушку Лены, которую та когда-то, как сирота, получила от государства, и вложив все свои скромные сбережения. Район был новый, строящийся, дом стоял практически на самой окраине города, на его пока еще необжитом краю. Поэтому, пройдя несколько минут мимо одинаковых подъездов и заборов, Ольга уперлась взглядом в широкую ленту скоростной трассы.
Она и сама не помнила, как оказалась здесь, на обочине, между ограждением и грязной полосой отбойника. Ольга просто шла вдоль потока машин, не думая о направлении, двигаясь почему-то в сторону, противоположную от своего дома. Ее не заботили сигналы фур, которые, проносясь мимо, гудели, предупреждая о безумии пешехода на трассе. Звуки доносились до нее приглушенно, как из-за толстого слоя ваты, не имея к ней ни малейшего отношения. А в груди засела тупая, ноющая боль, которая была страшнее скоростной трассы, грузовиков и сгущающейся темноты.
****
Ольга шла вдоль трассы, и каждый шаг отдавался в висках тупым, механическим стуком. Тяжелые и бесформенные мысли, накатывали волнами, перемешиваясь с рокотом машин. В одно мгновение жизнь может измениться, сломаться, уничтожить человека — эта фраза крутилась в голове, но смысл ее казался теперь каким-то книжным, не настоящим. Настоящим был леденящий холод внутри, пустота, которая разъедала все изнутри, словно кислота.
Со своим мужем Александром Ольга была знакома раннего с детства. Они познакомились в детском доме – в особом мире со своими законами. Ольга попала туда еще младенцем, не зная другого дома. Лена и Саша Артамоновы оказались там позже, когда им было пять и семь, их привезли вместе, напуганных и замкнувшихся.
Лена и Оля были одногодки, нашли друг друга сразу: их кровати поставили рядом в общей спальне, и эта близость стала началом крепкой дружбы. Две осиротевшие души, сплели свои жизни в тугую косу. Дружба их была не просто крепкой — она была спасительной.
Девочки делились не только конфетами из редких посылок от спонсоров, но и страхами по ночам, мечтами о будущем, обидными словами воспитателей. Они даже называли друг друга сестрами, и это было не просто слово, а клятва. Вместе окончили школу, вместе, поддерживая друг друга, поступили в медицинский. Лена, более практичная, выучилась на фармацевта. Ольга, с ее тихим упорством и желанием помогать самым беззащитным, прошла долгий путь, чтобы стать ЛОР - врачом. Сейчас она работала в детской клинике, и каждый день ее руки и голос помогали детям найти путь к выздоровлению.
С детишками она работала каждый день, а вот своих детей не имела, хотя замужем за Сашей была уже шесть лет. Иногда эта мысль тихо грызла ее, но Саша успокаивал: «Успеем, Оль, вся жизнь впереди». И она верила. Так уж вышло, что еще школьницей, с косыми косичками и в старенькой форме, она влюбилась в родного брата своей подруги — в Сашу Артамонова, который был на два года старше, казался таким сильным и взрослым.
Все они выросли в одном детском доме, их миры вращались вокруг общего солнца — маленького, но своего. Встречаться Оля и Саша начали тайком, потом — открыто. Оля ждала Сашку из армии, писала письма каждую неделю. Поженились скромно, расписались в ЗАГСе и отметили чаем с тортом в тесной квартирке, но для нее это был пир на весь мир. Ей казалось, так будет всегда: они, вырвавшиеся из прошлого, построят свое, крепкое и надежное будущее. И вот… сегодня все это рухнуло. Ее жизнь с четкой жестокостью разделилась на «до» и «после». Грань между ними была как лезвие.
Сегодня она узнала, что ее любимый муж, единственный человек в этом мире, которому Оля верила без оглядки, без тени сомнения, живет двойной жизнью. У него есть другая семья – какая-то Марина, «очень обеспеченная женщина», как с непроизвольным пиететом сказал Игорь. Эта Марина родила Саше ребенка. Мальчик это или девочка – Оля не успела узнать, да и какая теперь, в сущности, разница? Разница стиралась перед фактом: ее жизнь, выстроенная с таким трудом, оказалась карточным домиком и рухнула.
Что теперь делать? Куда бежать? Отпустить Сашку? Но как отпустить человека, которого так сильно любишь? Как вырвать его из своей души, не уничтожив себя? Она не понимала. А еще — предали самые близкие друзья, которых она считала семьей, ведь другой-то у нее и не было. Знали и молчали. Смотрели ей в глаза, пили вместе чай, обсуждали планы, и за их спиной цвела эта ложь.
В этот момент резкий, пронзительный звук тормозов разрезал воздух позади нее. Ольга машинально остановилась и обернулась. В глаза ударил ослепительный, размытый свет фар, превративший мир в слепое белое пятно. Это был огромный фура с длинным прицепом, который сейчас, фыркая пневматикой, замер на обочине. Дверь кабины открылась, и оттуда, спрыгнул на асфальт мужчина, коренастый, в темной куртке.
— Эй, ты что, с ума совсем сошла?! — его голос был хриплым от усталости или злости. — Уйди с дороги, задавят ведь!
— Оставьте меня в покое, — тихо сказала Ольга, и вдруг, как будто это грубое окрикнувшее ее слово стало последней каплей, ее прорвало. Она разрыдалась, судорожно, захлебываясь, плечи тряслись.
Мужчина, уже было развернувшийся к кабине, замер. Его лицо, освещенное снизу габаритными огнями, смягчилось на мгновение.
— Эй… Ты чего? — спросил он уже менее резко, сделав шаг ближе. — Случилось что?
— Не знаю… — выдохнула Оля, всхлипывая. — Не знаю…
— А где живешь-то? Откуда ты? — растерянно спросил водитель, оглядывая пустынную трассу.
— В городе. Там живу, — Ольга неопределенно, слабо махнула рукой в сторону темноты, в противоположную от города сторону, просто куда-то в поле.
— Точно, сумасшедшая, — тихо, про себя, пробормотал водитель, почесав затылок. Потом вздохнул. — Ладно. Садись в машину. Замерзнешь тут. Я сейчас до заправки доеду, залью полный бак и отвезу тебя куда скажешь. До города, значит.
Ольга, не задавая вопросов, не думая, поплелась за ним. Ей было все равно. В салоне пахло дымом, бензином и старой обивкой, но было душно и тепло. Играла негромкая музыка, голос певицы визгливо выводил что-то о любви. Машину слегка покачивало на неровностях. Оля уперлась лбом в холодное стекло бокового окна и смотрела в темноту, за которой мелькали редкие огни. Мысли ушли, осталась только густая, тягучая пустота и шум в ушах. Она не замечала ни дороги, ни времени.
Спустя некоторое время, показавшееся вечностью или мгновением, тряска прекратилась. Фура свернула на грунтовку и остановилась на глухой обочине, где не было ни души. С одной стороны темнел густой, непроглядный лес, с другой уходило в ночь голое поле, сливающееся с низким свинцовым небом. Тишина, наступившая после выключения двигателя, была оглушительной.
Ольга хотела спросить, почему они остановились, но не успела. Тяжелая, потная рука водителя грубо легла ей на колено, а другая, нервная и быстрая, принялась расстегивать пряжку ее плаща.
— Что Вы делаете? — вырвалось у нее, и в голосе прозвучал чистый, животный испуг, прорезавший апатию.
— Сама знаешь, не маленькая, — прошипел мужчина совсем рядом. Его дыхание пахло чем-то кислым. Голос дрожал, но не от страха, а от жадного, тупого возбуждения.
— Отпустите меня! Отпустите… — закричала Ольга, отчаянно пытаясь отодвинуться, схватиться за ручку двери. Но тут же почувствовала, как перехватывает дыхание. Жесткие, сильные пальцы сдавили ей горло, впиваясь в кожу. В глазах поплыли темные круги, в ушах загудел нарастающий шум, заглушая все. Сознание оборвалось, как перерезанная нить.
Очнулась Ольга от странного звука — негромкого, протяжного мычания прямо над ухом. И от холода. Холод пронизывал насквозь, он исходил от сырой, промерзшей земли, на которой она лежала. С трудом, будто веки были из свинца, она открыла глаза. Над ней, склонившись, разглядывало круглое, испачканное лицо мальчика лет шести-семи. Звук издавал именно он — громкое, бессвязное мычание, без единого членораздельного звука.
Оля, даже в полузабытьи, с профессиональной автоматичностью сразу поняла: ребенок немой. Глухонемой или с тяжелым органическим поражением. Она попыталась приподняться на локте, но в голову, в виски, словно ударили сотнями маленьких, острых молоточков. Тошнота и боль заставили ее глухо застонать.
Она снова рухнула на землю, ощутив во рту привкус грязи и крови. Повернув голову с неимоверным усилием, Ольга увидела, что лежит на краю какого-то огромного, заброшенного поля. Вокруг — ни души, только редкие, чахлые кусты да темная стена леса вдалеке. Небо было низким, серым, предрассветным. Как она здесь оказалась? Паутина в памяти рвалась. Всплывали обрывки: яркий свет фар, хриплый голос, боль в горле… и все.
Вдруг послышался скрип, сухой и натужный, будто не смазанных колес. Рядом с мальчиком, словно из самого тумана, материализовалась пожилая женщина. Лет семидесяти пяти, не меньше. Ее лицо было изрезано глубокими, как овраги, морщинами, фигура — щупая, тщедушная. Но в ее движениях, когда она наклонилась к Ольге, была удивительная, жилистая крепость. Она что-то недовольно пробурчала, взяла Ольгу под мышки и, кряхтя, но уверенно, поволокла к стоящей рядом строительной тачке, старой, ржавой, в которой обычно возят цемент или песок.
— Этого еще не хватало! — ворчала женщина, укладывая Ольгу на жесткое, холодное днище тачки. — Андрейка, я тебе сказала Григория искать, а ты бабу нашел. Теперь разгребай.
Ольга хотела спросить, куда ее везут, кто они, но язык не слушался, был как ватный. Темнота снова стала накатывать, густая и безжалостная, поглощая и скрип колес, и мычание мальчика, и серое небо над головой. Сознание опять поплыло прочь.
*****
В следующий раз сознание вернулось к женщине, найденной мальчиком и его бабушкой на окраине поля, лишь на следующий день, ближе к вечеру. Промежуток между вспышками реальности был стерт, заполнен тяжелым, беспокойным сном. Андрейка, который почти не отходил от постели незнакомки, весь день сидел на табурете, не сводя с нее широких, внимательных глаз, и именно он первым заметил, как задрожали ее веки.
Мальчик тут же замычал, заволновался. Баба Шура, которая в это время хлопотала у печи с чугунком, тут же подбежала к кровати с резвостью, которая казалась невероятной для ее лет и тщедушного телосложения.
— Очнулась, красавица? Слава Богу, слава Господу и всем святым, — выдохнула она, и в ее морщинистом лице, у самого края глаз, дрогнуло что-то похожее на облегчение. — Сейчас я тебе отвару дам, травяного, с морошкой и зверобоем, а через часик бульон будт готов, куриный, домашний. Ничего… окрепнешь. Жизнь – она, родимая, жестокая девица, да только нас, людей, не так-то просто с корнем выдернуть. Мы цепкие.
— Просто. Меня вот выдернули, — еле шевеля пересохшими, потрескавшимися губами, прошептала женщина. Собственный голос показался ей чужим, сиплым, будто она сто лет молчала и вот наконец-то заговорила словно из склепа.
Баба Шура присела на край кровати, бережно поправила большую самодельную подушку, набитую пухом гуся.
— Кто это был, красавица? — спросила она тихо, но прямо. — Кто с тобой такое сотворил? Лицо-то все в синяках, шея… и в голову, видать, хорошо зарядили.
Женщина хотела ответить, собралась с мыслями, чтобы назвать хоть что-то — образ, голос или какие-то другие воспоминания. И вдруг, с леденящей ясностью, поняла, что за стеной боли и страха нет ничего. Только черный, глухой провал.
Она медленно, будто боясь спугнуть хоть какую-то тень воспоминания, коснулась ладонью лба, потерла виски. Потом ее испуганный, потерянный взгляд перебежал с лица старухи на серьезное личико мальчика.
— Не помню, — прошептала она, и в этом шепоте был уже оттенок паники. — Я ничего не помню.
— А зовут тебя как? — все так же спокойно, ровным, бытовым тоном, будто спрашивала про погоду, продолжила баба Шура, не меняя интонации.
Вопрос, самый простой, обрушился на женщину с неожиданной тяжестью.
— Меня? — она испугалась еще больше, глаза ее расширились. — Меня зовут… зовут… — Она напряглась, искала в пустоте хоть один знакомый слог, к которому можно было бы прицепиться. Но там не было ничего. Даже имени. — Я не знаю, — наконец вырвалось у нее, и губы, уже не слушающиеся, задрожали. Горячие и горькие слезы от беспомощности, покатились по щекам сами, без звука.
— Ну, тихо-тихо, не расстраивайся так, — мягко погладила ее по плечу костлявая, но удивительно теплая рука бабы Шуры. — Это временное. Вспомнишь имя свое, обязательно вспомнишь, дочка. Это такая реакция твоего орьганизьма. Защитная. Мудрая штука психика — видимо, страшное с тобой что-то стряслось, вот она и спрятала всё от тебя подальше, за семью печатями, чтобы не помереть с горя. А пока, будем звать тебя… Лелей. Леля, значит. Так внучку мою покойницу звали. Андрейкину маму, — баба Шура тяжело вздохнула, обернулась к темному углу, где в слабом свете тускло поблескивали оклады старых икон, и перекрестилась широким, привычным жестом. — Зовут меня баба Шура. Александра Николаевна Маевская, если по-официальному. Семьдесят шесть годков мне уже отзвенело. А это Андрейка, как ты уже, гляжу, смекнула, правнук мой. Живем мы здесь, в лесу за болотами, вдвоем, как персты. А про остальное… про остальное потом расскажу, когда сил наберешься. Думала я, красавица, подлечить да быстренько тебя в люди отправить, к твоим, но теперь вижу – нельзя. Пока память не воротится, куда тебя, беспамятную, отправишь? Живи здесь. А там… посмотрим, как жизнь повернется.
Леля, как теперь стали называть женщину, набиралась сил удивительно быстро. Может, молодой организм взял свое, а может, целебные отвары Александры Николаевны, в которых тайная сила леса смешивалась с простой человеческой заботой, сделали свое дело. Уже через месяц от изможденной, бледной тени не осталось и следа. Щеки зарумянились от свежего воздуха и простой пищи, в глазах, прежде мутных от боли и беспамятства, появился живой, любопытный блеск.
Она стала помогать по хозяйству: колола лучину, носила воду из ключа, перебирала крупу. Одно только тяготило ее невыносимо — глухая, непроницаемая стена в памяти. Свое прошлое она могла узнавать только со слов бабы Шуры, слушая бесконечные, как лесная тропа, рассказы старухи о ее молодости, о жизни, о том, как здесь, в глуши, она нашла покой… подальше от людей.
В старом, почерневшем от времени срубе, затерянном в чаще, поговорить по-настоящему можно было только с бабой Шурой. И еще, как выяснилось, с Григорием. Сначала Леля никак не могла понять, кто этот Григорий, о котором бабушка иногда заговаривала, обращаясь в пустоту. Пока однажды утром он не явился сам.
Баба Шура в тот раз спала на печи вместе с Андрейкой, потому что свою широкую, самодельную деревянную кровать она предоставила Ляле. Леля уже проснулась и лежала, прислушиваясь к утренней тишине леса, как вдруг услышала резкий, настойчивый стук в дверь. Сперва сердце ее ёкнуло от страха, но она вспомнила успокаивающие слова бабы Шуры о том, что люди злые сюда не ходят, дорогу не найдут, болота кругом непроходимые.
Накинув на плечи большой пуховый платок, она босиком, ступая по ледяному от утреннего холода полу, подбежала к двери, отодвинула тяжелую деревянную задвижку и распахнула ее. Испуганный вскрик замер у нее в горле.
На пороге, важно переступая с лапы на лапу, стоял огромный, лоснящийся ворон. Он неожиданно умолк, перестав долбить клювом в дубовую доску, и повернул к ней голову, сверкнув одним черным, как смоль, глазом. А затем случилось то, что испугало Лялю еще больше. Ворон внимательно, оценивающе посмотрел на незнакомку, слегка наклонил голову набок и произнес низким, слегка скрипучим, но абсолютно отчетливым голосом:
— Кто такая? Откуда?
В этот момент с печи, кряхтя, высунулась растрепанная голова бабы Шуры.
— А, Гришка, проказник? Нагулялся, стервец? Иди, откуда пришел! Заждались тут тебя, негодника.
— Гришенька домой пришел, — совершенно равнодушно, констатируя факт, ответил ворон и, не обращая больше на остолбеневшую Лялю внимания, важно прошел в горницу, взгромоздился на спинку стула у стола и принялся чистить клювом перья на крыле.
Говорящий ворон Григорий, или просто Гриша, оказался полноправным членом этой странной лесной семьи. Сначала он с явным подозрением и холодком наблюдал за незнакомкой, но очень быстро привык, особенно когда та стала подкармливать его хлебными крошками. Теперь он часто не отходил от Ляли, сопровождал ее к ручью, ворча себе под нос какие-то замечания. Баба Шура конечно же не догадывалась, а Гриша сразу понял: Ляля — именно та, кто сможет помочь Андрейке, и мальчик снова начнет разговаривать с ним, своим старым другом, как это было раньше.
Однажды ближе к вечеру, когда за окном уже начинало смеркаться, а в избе было тепло и уютно от потрескивающих в печи поленьев, баба Шура и Леля сидели за столом и перебирали гречку, выуживая из нее темные камешки — ритуал неторопливый и медитативный. Леля давно освоилась в молчаливой жизни дома, а потому набралась смелости спросить о главном, что не давало ей покоя.
— Баба Шура… Почему Андрейка не разговаривает? Он же все слышит, понимает. Он не глухой. Значит, и говорить должен.
— Должен, — тихо вздохнула старуха, не поднимая глаз от золотистой крупы. — Он и разговаривал, до четырех годиков, как все детки. Лепечет, спрашивает. А потом… будто ветром слова сдуло. Замолчал и всё. Ни звука.
— Что-то случилось? — спросила Леля, и у нее невольно замерло сердце, потому что в голосе бабушки она уловила ту же глухую, застарелую боль, что таилась где-то в ее собственной, забытой душе.
— Случилось, — баба Шура произнесла это слово тихо и надолго задумалась, уставившись в потухающие угли в печи, словно решала, с какого конца начать этот горький клубок. — Мы ведь не всегда тут, в глуши, жили. Раньше у нас была жизнь в городе. И квартира там осталась, хорошая, трехкомнатная, с высокими потолками и окнами в парк. Жили мы с Лялей — внучкой моей кровиночкой. Ее отец, мой сын Володя, один ее с трех лет поднимал, мать-то их бросила. А Владимир мой… — голос ее дрогнул, — умер от онкологии, когда Лялечке восемнадцать только стукнуло. Вот и остались мы, две бабы, как говорится, одни-одинешеньки.
Лялечка моя в художественную академию поступила, золотые у нее руки были и душа — светлая. Талантливая очень. Да только вот… связалась не с теми, с кем надо. Отец Андрейки, Миша, там же учился. Красивый, видный такой, глаза горящие. Любовь у них, скажу я тебе, была неземная, прямо как в кино. Стали жить вместе в нашей квартире… да я и не перечила, не вмешивалась. Что ж, любят — и слава Богу. Потом Андрейка наш родился. Миша его на руках носил, души не чаял. В общем, счастливы они были, как я думала.
А потом я стала замечать, что деньги у них — невесть откуда. Большие деньги. Сначала Мише машину купили — иномарку, блестящую. Потом и Лялечке такую же. Жили красиво, ярко — то в рестораны, то на курорты, украшения Ляле дорогущие покупал — бриллианты, не иначе. «Откуда, родные?» — спрашиваю. А Лялечка только смеется, обнимает: «Бабуль, не парься. Скоро мы тебе собственный дом купим, как ты всегда мечтала, с садом».
Баба Шура смолкла, и тишину нарушало лишь потрескивание полена. Она вздохнула, глубоко и устало, будто поднимая непосильную ношу.
— Мечтать-то я мечтала в доме жить. В доме и оказалась, — она обвела рукой убогую, закопченную горницу, тесную и темную. — Да только не о таком. Не зря в народе говорят: бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться. Потом, уже когда всё рухнуло, выяснилось, что Миша с Лялей… подрабатывали. Копии рисовали дорогущих картин для темных дел. Бандиты там какие-то, аферисты, подменяли в частных коллекциях подлинники на эти копии, а наши-то дурачки кисточками махали, не ведая, что творят. И чем это все, как думаешь, закончилось? — Баба Шура исподлобья, остро посмотрела на Ольгу, и в ее взгляде была бездонная, старческая горечь.
— Чем? — еле слышно, будто боясь спугнуть тишину, выдохнула Ляля. Она отвернулась к окну. За мутным стеклом, в скупом свете угасающего дня, Андрейка возился с Гришкой. Он что-то оживленно показывал ворону руками, и его лицо, обычно серьезное, было озарено беззвучным, но искренним смехом.
— Убили их, — сказала старуха просто и страшно. — И Лялечку мою единственную, и Михаила. Из-за этих проклятых денег, из-за этой бесовской маеты — убили. Но самое поганое, самое невыносимое… что это произошло на глазах у Андрюши. Они тогда все вместе на море были, в Сочи… отдыхали. В гостиничном номере всё и случилось. Андрейку потом «скорая» увезла, он в больнице… он долго там пролежал, прежде чем я смогла его, совсем замкнутого, забрать.
Ляля вскрикнула — коротко, глухо, как от внезапной боли, и прижала ладонь ко рту. Она с ужасом смотрела на бабу Шуру, по морщинистым, высохшим щекам которой текли редкие, тяжелые слезы, не стираемые рукой.
— Вот с тех самых пор он и не говорит ни слова. Еще в больнице замолк наглухо. И людей… людей стал панически бояться. Намаялась я с ним по всем врачам, по всем этим центрам. А как в городе жить, если он от чужого взгляда — в истерику, в крик? Ничего не помогло. Развели руками, сказали: «Может, заговорит со временем, а может, и нет».
Вот и уехала я с правнуком сюда, в эту глухомань. Забрали мы Гришку — ворон-то Мишин был, его питомец, — и айда в лес! Этот дом у местного деда купила за копейки, он уже разваливаться начал, так чуть подлатали. Здесь, в тишине, среди деревьев, Андрейка хоть немного успокоился. Уж третий год тут перебиваемся. А что дальше-то? — В ее голосе прозвучала беспомощность. — Мне-то уж восьмидесятый на носу, а ему — всего шесть. Ночами не сплю, думаю: вдруг кони двину — он как один-то останется? А тут… ты.
Тебя он в поле нашел и — смотри-ка — не испугался. Не отшатнулся, а к тебе потянулся. Вот я и думаю, может, и вправду зашепчет что-нибудь, раз тебя, чужую, принял.
— Это же психогенный мутизм… — задумчиво, почти профессионально произнесла Ляля, и сама удивилась этим сложным, самим пришедшим на язык словам.
— Чего-о-о? — растерялась баба Шура, приставив ладонь к уху. — Ты это о чем, Лялечка?
— Посттравматическое стрессовое расстройство. Выборочный мутизм как симптом. Молчание, социальная изоляция, повышенная тревожность — это же классическая картина. Защитный механизм психики после невыносимой травмы, — слова лились сами, легко и знакомо, будто она читала их с невидимого учебника.
— Ты откуда это все знаешь? — прищурилась баба Шура, и во взгляде ее вспыхнул острый, изучающий интерес.
Ляля смутилась, растерянно потерла лоб.
— Я… я не знаю, — честно призналась она. — Просто… просто я чувствую, я где-то в глубине будто знаю, как можно Андрейке помочь. Есть какие-то методы, подходы…
— Знаешь? — снова, с легким, но уже не враждебным подозрением переспросила старуха, а потом махнула рукой и вздохнула с обреченностью. — Ну, если знаешь — помоги, милая. Авось, и впрямь неспроста тебя к нашему порогу принесло. Пути Господни, говорится, неисповедимы. Может, для этого самого ангел-хранитель тебя и направил.
С того дня Ляля начала заниматься с Андреем. Не занятия даже, а осторожное, пошаговое возвращение к миру звуков. Она и сама не понимала, откуда в ней эти знания — как ставить дыхание, как расслаблять спазмированные голосовые связки, как через игру и пение обойти глухую защиту психики. Она действовала на ощупь, интуитивно, и с удивлением видела, что получается. Сначала они просто пели. Тянули гласные звуки, подражая ветру, волку, сове. Потом, ближе к лету, Андрейка начал произносить отдельные, отрывистые слоги, а затем, медленно и неверно, складывать их в короткие слова. Он учился говорить заново, как младенец, и Григорий-ворон, уже знавший множество слов и фраз, сидя рядом на сучке, подсказывал ему, каркая четкие слоги, будто стараясь поддержать и подать пример.
К осени Андрей уже мог, запинаясь и спотыкаясь на согласных, говорить короткими фразами. Он выучил буквы, мог сложить их в слово. Ляля, воодушевленная успехом, решила, что нужно идти дальше. И однажды вечером, когда баба Шура штопала старый свитер, она завела самый трудный разговор.
— Бабушка… Андрей должен был в этом году в первый класс идти. В январе ему семь лет исполнится. Вы не думали о том, чтобы… вернуться в город? Хотя бы попробовать.
— Ой, родная, что ты! — испуганно отозвалась старуха, уколов палец иголкой. — Только-только говорить начал, а ты его в эту суматоху, в этот ужас? Вдруг опять… испугается, замкнется?
— Но он не может всю жизнь в лесу прожить, как затворник! — с неожиданной горячностью возразила Ляля.
— А почему не может? — с упрямой, испуганной грустью проговорила баба Шура, опустив глаза на работу. — Люди и не в таких условиях живут. Боюсь я за него, вот что! Если что с ним там стрясется? А я… я старая. Чем я ему помогу, если что?
— А я? Я ведь с вами. Я вас не брошу, бабушка Шура, — Ляля приложила руку к сердцу, и в голосе ее звучала искренняя, почти дочерняя нежность.
— Эх, детка… — старуха покачала головой, и взгляд ее стал бесконечно печальным. — Да ты сама-то себе помочь не можешь. Кто ты? Откуда? Даже имени своего не помнишь.
Услышав эти жестокие, но правдивые слова, Ляля словно сникла. Вся ее решимость вытекала, как песок. Она тихо опустилась на край лавки, уронила голову на руки и заплакала — бесшумно, от бессилия. Баба Шура была права. Но с другой стороны, разве можно лишить мальчика будущего? Ему нужно учиться, общаться, расти. Не может он навсегда остаться в этой лесной избушке, словно сказочный лесовичок.
Увидев эти тихие, отчаянные слезы, баба Шура нахмурилась, заерзала на месте, а потом тяжело поднялась и подошла к Ляле, положив свою шершавую ладонь на ее склоненную голову.
— Ладно, ладно, не реви… Эх, дела… Давай-ка так. Съездим для начала в город, в нашу старую квартиру. Просто посмотрим, что да как. А там… там видно будет. Я тоже хочу, чтоб он по-человечески жил и учился. Просто страх-то… он душит сильнее всякого разума.
*****
На следующее утро, в понедельник, баба Шура и Ольга собрались в город. Андрейку, после долгих уговоров и обещаний, оставили дома под неусыпным присмотром Григория. Ворон, сидя на спинке стула, важно кивнул головой, будто давая понять, что справится. Дверь избы заперли на большой висячий замок, ключ баба Шура спрятала в складках своей старой юбки. Пообещали мальчику вернуться еще засветло, обязательно после обеда.
До города добрались на попутках, что само по себе было целым приключением. Выйдя из леса на грунтовую дорогу затемно, они долго стояли, прислушиваясь к редким звукам моторов. Подвезли их двое: сначала молчаливый лесник на раздолбанном «уазике» до райцентра, а потом водитель-дальнобойщик на пустом обратном рейсе, который охотно взял двух женщин в кабину своего огромного грузовика. Он без умолку рассказывал о дорожных случаях, а Ляля смотрела в окно на мелькающие поля, и странное чувство дежавю щекотало под ложечкой — будто она уже когда-то ехала по этой трассе, но в другую сторону. К десяти утра, запыленные и немного уставшие от тряски, они уже стояли у подъезда старого, но основательного кирпичного дома в самом центре города.
Баба Шура, немного помедлив, достала из сумочки связку ключей, выбрала один, потемневший от времени, и вставила его в замочную скважину массивной железной двери, обитой натуральным, темным дубом. Раздался глухой, солидный щелчок.
Ляля сразу же ощутила контраст. Одна только эта дверь, ее вес, качество отделки, говорили о благосостоянии, далеком от лесной нищеты. Баба Шура, открывая дверь, тихо пояснила, словно оправдываясь:
— Квартира эта четырехкомнатная, в историческом центре, принадлежала еще моему покойному мужу, Федору Ивановичу. Его семья здесь с очень давних времен жила. Он сам в этих стенах вырос.
Ольга, переступив порог, замерла. Она готовилась увидеть нечто другое: старую, возможно, захламленную квартиру с мебелью полувековой давности, советскими стенками, пожелтевшими коврами на стенах и кухней с облупившимся пластиком. Реальность заставила ее буквально ахнуть.
Да, в квартире пахло затхлостью и пылью, чувствовалось, что здесь давно не жили. Но сквозь этот налет забвения проступала настоящая, глубокая роскошь. Высокие лепные потолки, паркетный пол темного дерева, сложный узор которого лишь угадывался под слоем пыли. В гостиной стоял камин из мрамора, а на стенах, вместо дешевых ковров, висели тяжелые, в темных рамах картины — пейзажи и портреты, накрытые сейчас белой тканью. Мебель была старинной, резной, неброской, но от нее веяло такой основательностью и дороговизной, что это понималось с первого взгляда.
— Ничего себе… — выдохнула Ольга, медленно поворачиваясь на месте. — Да вы жили-то как… как настоящие аристократы.
— Не аристократы, нет, — качнула головой баба Шура, смахивая пыль с резной спинки кресла. — Но предки Федора Ивановича, и правда, к высшему обществу имели отношение. Прабабка его была фрейлиной при дворе, дед — красным командиром, но из интеллигентной семьи. Отец воевал, а после войны в обкоме большим человеком был. Да и сам Федя… Федор Иванович, был человеком с положением. Ученым, инженером. А я-то — деревенская, — она горько усмехнулась. — Образование у меня скромное. Когда за него вышла, ни дня не работала, пока он был жив. Домом, хозяйством, Володей занималась. А когда Федя помер… рано, я в сорок вдовой осталась, пришлось идти на завод, лаборанткой. Володеньке-то, сыну, всего пятнадцать было. По всякому бывало, голодно, трудно… но ничего из этой квартиры, из вещей мужа не продала. Все на месте, как он при жизни любил.
Она обвела рукой пространство, и в ее жесте была и гордость, и бесконечная грусть по ушедшему миру.
— Так, хорошо, Александра Николаевна, — вздохнула Ольга, переходя в рабочий режим. Мысли о своем прошлом отступили перед конкретной задачей. — Давайте-ка мы с вами квартиру внимательно осмотрим. Вот что я думаю… Чтобы не травмировать Андрейку, не будить в нем тяжелые воспоминания, нам нужно убрать из виду все, что напрямую напоминает о его родителях. Вещи, фотографии, личные предметы. Спрятать подальше.
Мало ли что может его спровоцировать.
Баба Шура молча кивнула, ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Они принялись за работу. Из шкафов в комнате, которая явно принадлежала молодым, они аккуратно вынимали и складывали в большую картонную коробку фотографии в рамках: счастливые Ляля и Миша на фоне моря, с крошечным Андрюшей на руках, студенческие снимки. Туда же отправился потрепанный мотоциклетный шлем Михаила, его любимая косуха, пахнувшая кожей и каким-то мужским лосьоном, платья и блузки внучки. Каждый предмет был словно заряжен эхом прошлой, оборвавшейся жизни.
Наконец очередь дошла до гардероба в спальне Ляли. Перебирая вещи на верхней полке, Ольга наткнулась на небольшую, тщательно замаскированную нишу за пачкой постельного белья. Ее руки нащупали что-то твердое. Она вытащила старую, но добротную кожаную папку-портфель.
Внутри оказалось многое. Несколько изящных, но явно дорогих украшений — серьги, кольцо с крупным камнем. Пачка писем, перевязанных лентой. Три старых мобильных телефона. А также — аккуратная пачка денег, довольно внушительная, несколько паспортов (российский и два заграничных) на имена Ляли и Михаила, но с разными фамилиями и данными, и… толстая тетрадь в кожаном переплете, исписанная ровным, мелким женским почерком.
— Александра Николаевна, — тихо позвала Ольга. — Ваша внучка вела дневник. Вы знали об этом?
Баба Шура, вытирающая пыль с серванта, обернулась. Ее взгляд упал на разложенные на кровати находки. Она подошла ближе, заглянула в папку, и лицо ее побелело.
— Нет… не знала. О Господи… — она схватилась за сердце, дыхание ее участилось. — Матерь Божья… Чем же они, безумные, только не промышляли. Закон-то нарушали, в темные дела ввязались. Сами себя до греха довели и… и ребенка своего чуть не угробили… — Из ее глаз потекли слезы, голос сорвался на всхлип.
— Хватит, бабушка, хватит плакать, — мягко, но твердо остановила ее Ольга, положив руку на ее сухую, дрожащую ладонь. — Слезами горю не поможешь, а Андрейке сейчас нужна наша ясная голова. Давайте заканчивать. Коробку с вещами и фото спрячем в дальний шкаф, а с этим… — она кивнула на папку, — нужно решить. Документы поддельные — их лучше уничтожить. А деньги… Деньги, я думаю, это для Андрейки. Его, по сути, кровные.
Она замолчала, перебирая в руках кожаную тетрадь. Что-то тянуло ее к этим страницам, обещающим ответы, которых не было в ее собственной памяти.
— А дневник… я возьму с собой. Почитаю. Если вы, конечно, не против.
Если бы Ольга только знала какие тайны хранятся в этом дневнике и так они связаны с ее собственной прошлой жизнью! Но она и понятия не имела, что держит в руках…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.