Война — дело мужское. Так принято считать. Но история Индейских войн в Северной Америке, длившихся три столетия, ломает этот стереотик с жестокой прямотой. Если мужчины гибли на поле боя, то женщины и дети оказывались на передовой иного рода. Их судьба решалась не в открытом сражении, а в тишине лесов и прерий, куда их уводили в качестве самой ценной военной добычи.
Что ждало белую женщину, попавшую в руки к воинам племён команчей, ирокезов или аппачей? Попробуем забыть голливудские штампы и посмотрим на реальные истории, записанные со слов самих пленниц. Их рассказы — это не про индейцев-злодеев или бледнолицых ангелов. Это про выживание, ассимиляцию, невообразимую жестокость и иногда — уважение, которое приходилось заслуживать ценой невероятного мужества.
Ценный ресурс: почему женщины были главной добычей
Война между колонистами и коренными народами Северной Америки была войной на уничтожение. Для индейцев каждый белый мужчина был не солдатом, а оккупантом, захватчиком их исконных земель. Поэтому к взрослым мужчинам не было ни малейшей жалости. Их убивали на месте, подвергали пыткам или скальпировали — кстати, вопреки мифу, эту практику индейцы знали задолго до прихода европейцев.
Мальчиков-подростков могли пощадить, но лишь для того, чтобы превратить в рабов. На них возлагали тяжёлую работу: строительство, охота, рыбалка. В 1810 году цена такого раба на своеобразном «рынке пленников» составляла десять одеял или одну винтовку с патронами.
Но настоящей ценностью были женщины и маленькие дети. За женщину, как свидетельствуют документы, давали в два раза больше — двадцать одеял. Эта высокая цена делала её выкуп для родных почти невозможным. И у этой ценности было несколько причин. Женщина — это рабочая сила, способная шить одежду, плести корзины, готовить. Женщина — это возможность продолжить род, особенно для племён, чья численность катастрофически сокращалась от войн и завезённых европейцами болезней. И наконец, женщина или ребёнок могли стать заменой, «новыми членами семьи» для индейцев, потерявших своих родных.
Именно в этом коренилась радикальная разница в судьбах пленников.
«Белые индейцы»: усыновление вместо рабства
Для многих племён, особенно проживавших в лесистых районах востока (так называемые индейцы Вудлендса), захват женщин и детей был способом восстановить утраченное. Смертность от оспы и кори была ужасающей. Целые семьи вымирали. И тогда набег на поселение становился не просто актом мести, а способом найти замену погибшей дочери, сыну, матери.
Попавших в такую ситуацию ждал особый ритуал. Их омывали, переодевали в индейскую одежду, давали новое имя. Маленьких детей попросту усыновляли. Многие из них настолько глубоко вживались в новую культуру, что, даже имея возможность вернуться, отказывались. Они становились полноценными членами племени, а некоторые, как знаменитые «белые индейцы» Клинтон Смит или Герман Леманн, превращались в грозных воинов, ни в чём не уступавших соплеменникам.
Со взрослыми женщинами процесс ассимиляции был сложнее, но суть та же. Их не бросали в темницу, а заставляли учить язык, перенимать обычаи. Знаменитая история Олив Отмэн, похищенной в 1851 году в возрасте 14 лет, — яркий тому пример. Через пять лет, когда её вызволила армия, на её лице уже красовались традиционные татуировки племени толкепаяс, говорящие о её новом статусе.
Что касается сексуальных отношений, то здесь индейцы многих племён проявляли поразительную, с точки зрения европейцев, щепетильность. Как правило, связь с пленницей не допускалась до тех пор, пока её официально не выдавали замуж за кого-то из воинов. Брак, пусть и навязанный, давал женщине определённые права и защиту. К ней начинали относиться не как к вещи, а как к человеку, пусть и с низким статусом новой жены.
Бездна ужаса: пленницы воинственных племён
Однако идиллическая картина усыновления была далеко не универсальной. Чем дальше на запад, в земли Техаса и Великих равнин, и чем агрессивнее было противостояние племени с колонизаторами, тем страшнее складывалась участь пленниц.
Для племён команчей, кайова или ирокезов белая женщина была не заменой родне, а трофеем и инструментом. Её ждала участь наложницы и сексуальной рабыни. Её обязанности были чётко определены: удовлетворять воинов, рожать детей и выполнять самую тяжёлую работу.
Ирокезы, к примеру, практиковали чудовищный, с точки зрения современной морали, обычай. Пленную женщину могли держать в племени ровно до тех пор, пока она не родит ребёнка каждому юноше, потерявшему в бою отца или брата. Выполнив эту «программу», женщину часто уничтожали или бросали голодать.
Но даже на этом фоне племя команчей выделялось особой, патологической жестокостью. Резня в Форт-Паркере в 1836 году — одна из самых мрачных страниц. Выжившие женщины стали жертвами нечеловеческих издевательств. Истории, дошедшие до нас, леденят кровь: одна женщина была изнасилована при попытке к бегству, после чего ей отрезали грудь и оставили истекать кровью. Других раздевали, связывали, избивали дубинками и насиловали многократно — на глазах у их же детей.
Учёные отмечают, что к тому моменту, когда команчей и кайова загнали в резервации, у 30% членов этих племён текла европейская кровь. Это статистическое свидетельство масштабов явления: похищения были системной практикой для восполнения населения и удовлетворения потребностей воинов.
Между двух миров: мучительный путь назад
Самым сложным для многих пленниц был не сам плен, а... освобождение. Женщины, прожившие с индейцами годы, оказывались в ловушке между двумя мирами.
Для белого общества они были навсегда «осквернёнными», «дикарками». На них смотрели с подозрением и жалостью. Их истории, которые они рассказывали, публика часто воспринимала как неприличные фантазии. Их собственные семьи порой не знали, как принять назад дочь или сестру, чьё лицо покрыто татуировками, а в глазах — отчуждённость и знание таких вещей, о которых приличные дамы не смеют и думать.
Многие, подобно знаменитой Синтии Энн Паркер, матерью вождя команчей Кваны, тосковали по индейской семье и детям, рождённым в плену. Насильно возвращённая к родным, она так и не смогла ассимилироваться обратно, пыталась бежать и в конце концов уморила себя голодом, горюя по утраченной жизни.
Их трагедия была в том, что они становились чужими и там, и здесь. Плен ломал их личность, создавая причудливый гибрид из европейской девушки и индейской женщины. Мир, в который они возвращались, был для них таким же чужим, каким когда-то был индейский лагерь.
Эти истории ставят перед нами неудобные вопросы. Кто здесь варвар? Солдат, методично уничтожающий поселение «дикарей», или воин, уводящий женщину, чтобы заменить ею погибшую сестру? Где грань между жестокостью военного времени и звериной жестокостью? Ответов нет. Есть только судьбы тысяч женщин, ставших разменной монетой в трёхвековой войне за землю, где не было и не могло быть победителей.