Имя, произнесённое вслух, оказалось холоднее металла запонки. «Лавров. Он уже здесь». И за этим именем потянулась тень старой вражды, которая, казалось, умерла вместе с прошлым веком. Но коллекционерские страсти бессмертны.
Я показала фотографию Сергею Михайловичу Михееву, нашему «дачнику» и потомку основателя, в надежде на спокойную экспертизу. Вместо этого увидела, как кровь отливает от его лица. Он отодвинул чашку, чтобы не уронить. «Боже правый. Лавров. Я думал, он в Европе. Значит, слухи верны. И он уже здесь».
В Сергее Михееве проснулся страх потомка рода, у которого в памяти жили истории посерьёзнее наших музейных баек.
— Откуда это у вас? — голос его был тихим и очень чётким.
— Нашли на территории. У восточного забора.
Он кивнул, как будто услышал подтверждение худшим подозрениям.
— Фамильный знак Лавровых. Точная копия. Птица-ворон с ключом Святого Петра. «Silentium Vincit Quaero» — «Молчанием побеждаю и ищу». Их девиз. Очень ёмко для этой семьи.
Он рассказал историю, которую в их доме передавали шёпотом. Лавровы и Михеевы ещё до революции соперничали в коллекционировании. Но если Михеевы были энтузиастами, мечтавшими о публичном музее, то Лавровы — хищниками, стяжателями, для которых вещь имела цену только как трофей и собственность. В 1928 году прадед Сергея Михайловича, Пётр Михеев, спрятал от несколько ящиков из своего собрания и из собрания соседей, в том числе — те самые иконы из «Веретьево», которые доверил ему на хранение исчезнувший фон Штейн. Лавровы, уже тогда сменившие фамилию и сбежавшие от революции, считали, что Михеев присвоил сокровища. Эта уверенность, подогретая слухами и жадностью, передавалась в их семье как родовая травма.
— Алексей Лавров, нынешний, — правнук того самого беглеца. Он не коллекционер в нашем понимании. Он… ликвидатор. Скупает, находит, изымает. Легальными и не очень способами. У него сеть по всей Европе. Я слышал, он последние годы активно ищет следы «клада Штейна». И, видимо, вышел на нашу семью. Наш музей. — Михеев сжал переносицу. — Он считает, что мы всё ещё храним то, что не принадлежит нам. Или, по крайней мере, знаем, где это.
— Но ведь фонды наши описаны, всё прозрачно! — воскликнула я.
— Прозрачно для нас. Для такого человека, как Лавров, прозрачность — лишь доказательство, что мы что-то скрываем. Он верит в конспирологические теории больше, чем в инвентарные книги. И эта запонка… — он ткнул пальцем в экран, — это не потеря. Это знак. Послание. «Я здесь. Я наблюдаю. И я возьму то, что считаю своим».
Тишина в кабинете повисла тяжёлая, звонкая. Петрович первый её нарушил.
— Значит, он всё время рядом? Проверяет охрану, пытается вызвать суматоху, наблюдает нашу реакцию?
— Всё возможно, — мрачно ответил Михеев. — Он играет в долгую. И он терпелив, как тот ворон на его гербе.
Теперь у нас был не просто таинственный артефакт, а имя. Имя, которое меняло всё. Наш музей из тихой гавани превратился в потенциальное поле битвы за клад, которого, возможно, никогда и не было.
Мы действовали тихо. Петрович усилил режим обходов, проверял не только двери, но и подвалы, чердаки, следы любого несанкционированного проникновения. Я углубилась в архивы семьи Михеевых, которые хранились у нас. Искала любые упоминания о фон Штейнах, о 1918 годе, о «временном хранении». Нашла лишь несколько расписок на банальные вещи — столовое серебро, библиотеку. Ни слова об иконах.
А потом произошло второе событие. На музейную почту пришло письмо. Бумажное, с видом на наш же музей, купленная в нашем же киоске. Текст был напечатан на принтере: «Уважаемые хранители. Прошу оказать содействие в исследовании истории семьи Михеевых и их связей с усадьбой «Веретьево» для подготовки научной публикации. Готов обсудить взаимовыгодное сотрудничество. С уважением, Алексей Лавров».
Он вышел из тени. Вежливо, академично. Но мы-то знали, что стоит за этой учтивостью.
Мы посоветовались с Сергеем Михайловичем. Он был категоричен: «Не вступать в диалог. Он будет давить, предлагать деньги, угрожать косвенно. Его цель — не публикация, а доступ. К вам, к фондам, ко мне».
Мы ответили сухо и формально, сославшись на загруженность и то, что все материалы открыты для исследователей в установленном порядке.
Ответа не последовало. Но на следующее утро Петрович нашёл у главного входа, аккуратно прислонённую к двери, старую, потрёпанную книгу. Это был дореволюционный путеводитель по усадьбам губернии. На странице, посвящённой «Веретьево», кто-то аккуратно вывел красным карандашом строку: «библиотека и часть художественного собрания были заблаговременно вывезены в неизвестном направлении управляющим П.И. Михеевым».
Это была уже не намёк. Это был открытый упрёк. Обвинение, брошенное прямо нам в лицо.
— Что будем делать? — спросила я Петровича, глядя на эту зловещую красную черту.
— Работать, — ответил он просто. — Музей — наш дом. Мы его сторожа. А от непрошеных гостей, даже самых учтивых, дом охраняют. Не стволами, а умом. Он ищет слабину. Не найдёт.
И мы продолжили работать. Но теперь в музее поселилась новая, тихая атмосфера — атмосфера ожидания. Мы знали, что за нами наблюдают. Что кто-то, одетый в дорогой костюм с запонками в виде ворона, считает нас хранителями чужих секретов.
Петрович положил найденную запонку в нашу «шкатулку курьёзов» — там, где лежали другие странные находки. Но теперь она лежала там не как безмолвный свидетель, а как предупреждение. Ключ в лапах ворона мог открыть не сундук с сокровищами, а куда более страшные вещи — старые обиды, жажду мщения и тихую, безжалостную охоту, которая только начиналась.
А ворон, как известно, птица терпеливая. Он может ждать очень долго.
Ваша Анна.
P.S. Вопросов теперь больше, чем ответов. Что ищет на самом деле Лавров? Существует ли «клад Штейна»? И главное — как защитить тихую жизнь нашего музея от призраков прошлого, которые обрели плоть и кровь в лице учтивого, опасного коллекционера?
#провинциальнаяхроника #детектив #сквознаялиния #лаvров #михеев #тайна #конфликт #коллекционер #музей #опасность #часть2