Утро во дворце Ибрагима-паши не предвещало беды. Солнце лениво пробивалось сквозь узорчатые окна, птицы пели в саду, а Хатидже-султан мирно беседовала со своими детьми. Сам же великий визирь, Ибрагим-паша, пребывал в самом благодушном настроении. Он решил усладить свой слух и слух своей обожаемой супруги звуками скрипки.
Он прошел в свой кабинет, предвкушая, как смоет смычком пыль с души. Но... скрипки на привычном месте не было.
Ибрагим нахмурился. Он обошел стол. Заглянул под него. Проверил за портьерой. Скрипки не было. Легкое недоумение сменилось тревогой. Тревога быстро перерастала в панику, а паника – в праведный гнев великого визиря.
— Сюмбюль! — громыхнул паша так, что ага, дремавший у дверей, подпрыгнул на месте. — Где моя скрипка?!
Сюмбюль-ага, хлопая ресницами, влетел в кабинет.
— Паша, господин мой... Я не ведаю... Может, вы ее переложили?
— Я?! Переложил?! — возмутился Ибрагим. — Я помню, как вчера вечером положил ее вот сюда, на этот самый бархатный пуф! Она не могла просто испариться! Это заговор!
Первым под подозрение попал Айяс-паша, который заходил вчера обсудить поставки зерна в армию.
— Точно он! — осенило Ибрагима. — Он так смотрел на мою игру! С завистью! Наверняка решил, что если украдет скрипку, то и мой талант перейдет к нему! Наивный! Талант не украдешь! А вот скрипку, оказывается, можно! Позвать ко мне Айяса-пашу!
Пока гонец мчался к Айясу, Ибрагим продолжал расследование. В его кабинет вихрем ворвался Рустем-паша, принесший на подпись какие-то срочные бумаги.
— Паша, вот документы по налогам...
— К черту налоги! — отрезал Ибрагим, сверля Рустема подозрительным взглядом. — Ты вчера был здесь. Признавайся, куда дел скрипку?
Рустем-паша, известный своей невозмутимостью, на секунду потерял дар речи.
— Какую скрипку, паша?
— Мою! Единственную! Страдивари османского разлива! Ты же знаешь, как я дорожу ею! Решил насолить мне? Думал, я не замечу?
— Паша, да зачем мне ваша скрипка? Я и на сазе-то с трудом три ноты беру, — попытался оправдаться Рустем.
— Вот именно! Хочешь научиться! На чужом инструменте! Все ясно с тобой, Рустем! Можешь идти. Но я за тобой наблюдаю!
Следующим под горячую руку попал Матракчи Насух-эфенди, зашедший показать новые миниатюры.
— Матракчи! Друг мой! — с фальшивой любезностью начал Ибрагим. — Скажи мне честно, как художник художнику... Тебя не вдохновила вчера моя скрипка? Может, ты решил запечатлеть ее в своей мастерской? Навсегда?
Матракчи, человек искусства, был оскорблен до глубины души.
— Паша! Как вы могли подумать! Я восхищаюсь вашим талантом, а не вашим имуществом!
Но Ибрагима уже было не остановить. Его подозрения, словно снежный ком, катящийся с горы, росли и захватывали все новых и новых жертв.
— Не убедил! — отрезал он, отмахиваясь от миниатюр. — Все вы, творческие личности, натуры увлекающиеся! Увидел красивую вещь — и унес!
Выпроводив оскорбленного Матракчи, Ибрагим-паша впал в глубокую задумчивость. Если это не они, то кто? Кто еще был во дворце? И тут его осенило. Хатидже! К ней же приходили гости!
Он вихрем ворвался в покои супруги, где та мирно вышивала.
— Хатидже! Кто был у тебя вчера?
Султанша, удивленная таким напором, подняла на него глаза.
— Была моя сестра Бейхан, и Нигяр-калфа заходила, приносила новые ткани. А что случилось, Ибрагим? У тебя такой вид, будто флот потопили.
— Хуже! — драматично воскликнул паша. — Скрипку украли! И я, кажется, знаю кто! Нигяр-калфа!
Хатидже-султан едва не выронила пяльцы.
— Ибрагим, ты в своем уме? Зачем Нигяр твоя скрипка? Она что, будет колыбельные на ней играть своей дочери?
— А это идея! — подхватил паша, его глаза лихорадочно заблестели. — Она хочет приобщить ребенка к высокому искусству с пеленок! Все сходится! Она всегда так тихо и незаметно передвигается... Проскользнула в мой кабинет, пока я отвлекся, и — раз! — скрипки нет!
— Это абсурд, — твердо сказала Хатидже.
— Хорошо! — не сдавался Ибрагим. — Тогда... Бейхан-султан!
Тут уж Хатидже не выдержала и рассмеялась.
— Бейхан? Моя сестра, которая при звуках твоей скрипки вежливо улыбается, а сама думает, когда же это закончится? Ибрагим, остановись! Ты обвинил уже половину Дивана и всех моих подруг! Скоро ты начнешь подозревать нашего садовника в том, что он хочет играть серенады розам!
Слова жены немного отрезвили пашу. Он понуро опустился в кресло. Все его версии рухнули. Скрипка исчезла бесследно. Великий визирь, правая рука султана, победитель армий и вершитель судеб, был повержен... пропажей музыкального инструмента. Он чувствовал себя опустошенным.
— Может, ты просто забыл, куда ее положил? — мягко предположила Хатидже.
— Я?! Забыл?! Никогда! Я помню все свои действия с точностью до секунды! Вчера я играл в саду, на террасе... потом пошел в хаммам...
Ибрагим замолчал на полуслове. В его глазах промелькнуло узнавание, затем ужас, а потом — крайняя степень смущения. Он медленно поднялся.
— Хатидже... дорогая... — пробормотал он, не глядя ей в глаза. — Кажется, я... я вспомнил.
Он вышел из покоев и быстрым шагом направился в сторону хаммама. Там, в прохладной комнате для отдыха, на мраморной скамье, укрытая его же собственным халатом, мирно лежала его драгоценная скрипка. Он вчера так увлекся размышлениями после бани, что просто забыл ее там, решив, что заберет позже.
Ибрагим-паша бережно взял инструмент в руки, прижал к себе и тихонько побрел обратно. Теперь перед ним стояла задача посложнее, чем найти скрипку. Нужно было как-то извиниться перед Айясом-пашой, Рустемом-пашой, Матракчи, Нигяр-калфой и, что самое страшное, как-то объяснить свое поведение Бейхан-султан при следующей встрече.
Первым делом он направился к Сюмбюлю-аге, который все еще стоял у дверей кабинета, бледный и испуганный, перебирая в уме всех возможных похитителей, от персидских шпионов до генуэзских купцов.
— Сюмбюль, — как можно более небрежно произнес Ибрагим, проходя мимо и кладя скрипку на ее законное место. — Нашлась.
Сюмбюль-ага вытаращил глаза.
— Нашлась, господин мой? Где же она была? Кто этот негодяй, что посмел?..
— Э-э-э... она была... на тайном хранении, — нашелся Ибрагим. — Проверка бдительности стражи. Ты, кстати, не прошел. Почему сразу не обыскал хаммам?
Сюмбюль растерянно заморгал, пытаясь понять, когда проверка успела начаться и почему он о ней не знал.
Следующим был визит к Айясу-паше. Ибрагим застал его в собственном кабинете, где тот с мрачным видом перебирал бумаги.
— Айяс, друг мой, — начал Ибрагим с обезоруживающей улыбкой. — Я тут подумал... о нашем утреннем разговоре.
— Я не брал вашу скрипку, паша, — устало повторил Айяс.
— Я знаю! — воскликнул Ибрагим, хлопая его по плечу. — Я просто хотел сказать, что твоя преданность искусству восхищает меня! Ты так искренне отрицал свою причастность, что я понял: ты истинный ценитель, который никогда не посягнет на чужое. В знак моего расположения, я приглашаю тебя сегодня вечером на небольшой концерт. Буду играть новое произведение. Называется «Ода потерянной и вновь обретенной музе».
Айяс-паша молча кивнул, решив, что спорить с великим визирем, когда тот не в духе, опасно, а когда в духе — просто бессмысленно.
С Рустемом было сложнее. Тот был человеком язвительным и злопамятным. Ибрагим нашел его во дворе, где тот отдавал распоряжения страже.
— Рустем-паша! — окликнул его визирь.
Рустем медленно обернулся, на его лице застыла маска холодного безразличия.
— Слушаю, великий визирь.
— Я ценю твою прямоту, Рустем, — без обиняков начал Ибрагим. — Утром ты сказал, что не умеешь играть. Это честно. Не каждый на такое способен. Многие хвастаются несуществующими талантами. Твоя скромность подкупает. Поэтому я снимаю с тебя все подозрения. Можешь считать это... проверкой на честность. Ты ее прошел. С натяжкой.
Рустем лишь криво усмехнулся. Он прекрасно понял, что произошло, но благоразумно промолчал. Получить от Ибрагима такое «извинение» было уже большой победой.
Сложнее всего было с Матракчи. Творческие натуры обидчивы. Ибрагим нашел его в саду, где тот с мрачным видом делал наброски кипарисов.
— Насух-эфенди, — мягко начал паша, подходя сзади. — Я был неправ. Мое сердце, истерзанное потерей, затуманило мой разум. Я искал вора, а должен был искать друга, который разделит со мной мое горе.
Матракчи, не оборачиваясь, буркнул:
— Так скрипка нашлась?
— Нашлась! — радостно подтвердил Ибрагим. — Это было чудо! Божественное провидение! Она... она была спрятана в таком месте, куда мог заглянуть только человек с чистой душой! Видимо, ангелы уберегли ее от злых глаз.
Матракчи медленно повернулся, и в его глазах блеснул лукавый огонек.
— В хаммаме, что ли, паша?
Ибрагим на мгновение застыл, а потом расхохотался.
— Ты все-таки гений, Матракчи! Твоя проницательность не уступает твоему таланту художника! Приходи вечером, я сыграю для тебя. В качестве извинения.
Оставались дамы. Нигяр-калфу он перехватил в коридоре.
— Нигяр-калфа, — торжественно произнес он, заставив ее замереть с корзиной белья. — Я хочу поблагодарить вас за вашу преданность этому дому. Ваша скромность и незаметность — пример для всех.
Нигяр, ничего не понимая, лишь испуганно поклонилась.
— Служу султанше и вам, паша.
— Вот именно! — удовлетворенно кивнул Ибрагим и прошествовал дальше, оставив калфу в полном недоумении.
Вечером, когда во дворце собрались гости (некоторые по принуждению, другие из любопытства), Ибрагим-паша вышел на террасу со своей скрипкой. Хатидже-султан сидела рядом, с трудом сдерживая улыбку. Бейхан-султан, которую тоже пригласили, смотрела на зятя с вежливым недоумением.
Ибрагим прокашлялся, поправил манжеты и приложил скрипку к плечу.
— Друзья мои! — произнес он с пафосом. — Сегодня я пережил трагедию и обрел надежду. Я понял, как хрупко то, что мы любим, и как важно доверять тем, кто рядом. Этот день научил меня многому. Например, тому, что самые ценные вещи нужно всегда держать при себе. Или, по крайней мере, не оставлять их в хаммаме.
Повисла неловкая тишина, которую прервал сдавленный смешок Матракчи. Айяс-паша деликатно прикрыл лицо рукой, а Рустем впервые за весь день улыбнулся своей фирменной улыбкой.
Ибрагим сделал вид, что ничего не заметил, и заиграл. Музыка лилась над садом, и в ней слышались нотки утренней паники, дневного стыда и вечернего облегчения. Это была, пожалуй, самая искренняя мелодия, которую он когда-либо исполнял. И все присутствующие, слушая ее, понимали: великий визирь Османской империи сегодня не просто играет на скрипке — он кается.
Каждый по-своему. Айяс-паша думал, что, пожалуй, завидовать таланту Ибрагима не стоит — слишком уж много с ним хлопот. Рустем-паша прикидывал, как бы поизящнее использовать эту историю в будущих интригах, но мелодия была так хороша, что он на время отложил свои планы. Матракчи Насух-эфенди уже мысленно рисовал новую миниатюру: «Ибрагим-паша и его скрипка в хаммаме», с ангелочками, уносящими ее на мраморную скамью.
Хатидже-султан смотрела на мужа с нежностью и легкой насмешкой. Она любила его таким — великим и могущественным, но при этом способным на совершенно детские поступки. Бейхан-султан, до этого момента не понимавшая, что происходит, вдруг все осознала. Она наклонилась к сестре и прошептала:
— Так вот почему он так странно на меня утром смотрел. Он что, и меня подозревал?
Хатидже лишь тихонько кивнула, приложив палец к губам, чтобы не рассмеяться вслух.
Когда последняя нота затихла в вечернем воздухе, раздались аплодисменты. Искренние и, на удивление, теплые. Ибрагим-паша поклонился с достоинством, будто и не было никакого утреннего безумия.
Позже, когда гости разошлись, и они с Хатидже остались одни на террасе, он подошел к ней.
— Ты злишься на меня? — тихо спросил он.
— Ничуть, — улыбнулась она. — Это был самый интересный день за последнее время. Диван, наверное, гудит, как растревоженный улей.
— Пусть гудят, — махнул рукой Ибрагим. — Главное, что моя муза со мной.
Он нежно коснулся скрипки, а потом посмотрел на жену.
— И ты тоже.
Хатидже рассмеялась.
— Только, пожалуйста, Ибрагим, в следующий раз, прежде чем объявлять половину Стамбула в розыск, проверь сначала хаммам. И конюшню. И голубятню. Ты ведь такой рассеянный, когда счастлив.
Ибрагим-паша обнял ее, и в этот момент он был не грозным визирем, а просто человеком, который нашел свою скрипку и свое счастье. А на бархатном пуфе в его кабинете, куда Сюмбюль-ага на всякий случай привязал инструмент тонкой шелковой ленточкой, скрипка, казалось, тихонько посмеивалась над суматошным днем своего хозяина.
На следующее утро слухи о «Великом скрипичном деле» уже расползлись по всему дворцу Топкапы. Рассказывали их шепотом, с оглядкой, но с нескрываемым удовольствием. Говорили, что великий визирь лично допрашивал котов в своем саду и даже бросил косой взгляд на любимого сокола султана.
Когда Ибрагим-паша прибыл на заседание Дивана, его встретила необычная тишина. Все паши сидели с преувеличенно серьезными лицами, но в глазах у каждого плясали чертенята. Айяс-паша демонстративно проверял, на месте ли его чернильница. Рустем-паша с подозрением оглядывал свой тюрбан, словно боясь, что и тот мог пропасть.
Сам султан Сулейман, восседавший за решеткой, с трудом сдерживал улыбку. Накануне вечером Хатидже в красках расписала ему все приключения своего незадачливого супруга.
Заседание началось. Обсуждали важные государственные дела: налоги с египетских провинций, жалобы венецианских послов, подготовку к новому походу. Ибрагим был, как всегда, собран, красноречив и убедителен. Казалось, вчерашний инцидент был лишь дурным сном.
Но в конце заседания, когда все вопросы были решены, султан Сулейман неожиданно подал голос из-за решетки:
— Ибрагим-паша.
— Слушаю, мой повелитель, — отозвался визирь.
— Я слышал, у тебя вчера был беспокойный день, — с едва скрываемой усмешкой продолжил Сулейман. — Надеюсь, все твои ценности теперь в сохранности?
Ибрагим-паша густо покраснел, поняв, что его «расследование» стало достоянием общественности, и под дружный, но тихий смех пашей пробормотал: «Так точно, повелитель, особенно те, что хранятся в хаммаме». С тех пор, прежде чем играть, великий визирь всегда проверял не только струны, но и собственную память.