1956 год. Почти вся советская страна поёт знаменитую песню «Пять минут». На экранах – улыбающаяся девушка в роскошном платье. Людмила Гурченко. Двадцать один год. Звезда. 48 миллионов проданных билетов. Абсолютный рекорд советского проката.
Её обожали миллионы. Копировали причёску. Шили такие же платья. Мечтали хоть немного быть на неё похожей.
Но никто не знал, что эта сияющая улыбка скрывала шрам. Не на теле. На душе. И имя этому шраму – «немецкая овчарка».
Довоенное время
Харьков. Осень 1941 года. Люся живёт с родителями в маленькой полуподвальной квартире в Мордвиновском переулке, дом 17. Отец – Марк Гаврилович – работает в филармонии, проводит утренники во Дворце пионеров. Играет на баяне. Поёт на праздниках. Мама – Елена Александровна – помогает ему. А ещё отец учит дочку выступать.
«Давай, дочурка, распростри глаза поширей, весело улыбайся и дуй своё!» – говорил он.
И она «дула». С трёх лет пела на домашних концертах. С пяти – на утренниках в школах и на заводах. Била чечётку, которой научил папа. Танцевала так, что взрослые хлопали стоя.
Марк Гаврилович был уверен – дочь станет великой артисткой. Звездой. Как Любовь Орлова. Как Марика Рёкк из немецких фильмов, которые крутили в кинотеатрах.
А потом пришла война. 25 октября 1941 года немцы вошли в Харьков. Люсе было пять лет. Через восемнадцать дней исполнится шесть.
Четыре дня спустя – 29 октября – Марк Гаврилович ушёл на фронт добровольцем. Несмотря на инвалидность. Несмотря на непризывной возраст. Никто его не звал. Сам пошёл. Шестилетняя Люся осталась с мамой. В оккупированном городе. Без отца. Без защиты. Без еды.
Оккупация
Голод в оккупации – это не просто «мало еды». Это когда ты – ребёнок – понимаешь: если не достать что-то поесть, вы с мамой умрёте.
Просто умрёте. Тихо, в холодной квартире, как умирали соседи. И никто не придёт на помощь.
Харьков при немцах – это виселицы на площадях. Машины-душегубки. Расстрелы. Облавы на улицах. Женщины одевались как старухи и мазали лица сажей – чтобы не привлекать внимания солдат. А дети искали способы выжить.
Люся нашла свой. Она знала песни. Отец научил. Немецкие оперетты. Марика Рёкк – любимая актриса рейха. Та самая, на которую хотела быть похожей маленькая Люся. Мелодии, которые крутили теперь в городских кинотеатрах при новой власти.
И ещё она знала песню «Лили Марлен» – ту самую, которую каждый вечер пели немецкие солдаты. Самый модный шлягер оккупации. «Мотив я схватила быстро – он простой, – напишет Гурченко в мемуарах. – А слова? Я вслушивалась в незнакомые слова, старалась запомнить их».
И запомнила. Пусть неправильно. Пусть с ошибками. Но запомнила.
Пела за еду
Шестилетняя девочка стала ходить к немецкой части. И петь. Представьте себе это. Ребёнок. Шесть лет. Стоит перед врагами своей страны. Перед теми, кто вешает людей на площадях. Перед теми, от кого прячутся её мама и соседки. И поёт. На их языке. Их песни.
Несколько немцев подходили посмотреть на русскую девочку, которая хоть и неправильно, но пела на их родном языке. Некоторые смеялись. Некоторые хлопали. А потом выносили остатки еды.
Гурченко потом вспоминала: «Домой я принесла полную, до краёв, кастрюльку вкусного, жирного фасолевого супа! Ничего! Завтра возьму кастрюлю побольше! Я знала, что теперь я маму голодной не оставлю. Я тоже вышла на работу».
Работу. Шестилетний ребёнок называл это работой. Не от хорошей жизни. Не из предательства. Из отчаяния. Из желания выжить. Из желания спасти маму.
Однажды за танец и чечётку один из немецких офицеров вынес ей два портрета Марики Рёкк с нотами её песен на обратной стороне. Дорогой трофей для девочки, которая мечтала о славе. Но какой ценой.
Нелёгкая жизнь после освобождения
Харьков освобождали дважды. Первый раз – в феврале 1943-го. Потом немцы снова захватили город. И только 23 августа 1943 года – окончательно. Война ещё шла где-то далеко. Папа ещё не вернулся с фронта. Но для маленькой Люси начался другой ад.
1 сентября 1943 года она пошла в первый класс школы номер шесть – той, что была во дворе их дома. И тут выяснилось страшное.
Тех, кто оставался в оккупации, не считали своими. На них смотрели косо. Подозрительно. Враждебно.
«В Харьков стали возвращаться из эвакуации – и не только харьковчане, но и жители других городов, – напишет Гурченко. – Всех надо было обеспечить жилплощадью. На оставшихся в оккупации смотрели косо. Их в первую очередь переселяли из квартир и комнат на этажах в подвалы».
Взрослые – ладно. Они терпели молча. А вот дети...
В школе «вновь прибывшие» – те, кто вернулся из эвакуации – объявляли бойкот тем, кто «был при немцах». Не разговаривали. Не играли. Смотрели как на врагов.
Люсю – ту самую Люсю, которая пела, чтобы не умереть с голоду – прозвали «немецкой овчаркой». Овчарочка. Так и говорили ей вслед. Шёпотом. С презрением. С ненавистью. Семилетняя девочка не понимала – за что?
Называли "овчаркой"
Гурченко потом напишет в мемуарах «Моё взрослое детство»:
«В классе вновь прибывшие объявляли оставшимся при немцах бойкот. Я ничего не понимала и мучительно думала: если я столько пережила, столько видела страшного, меня, наоборот, должны понять, пожалеть...
Я стала бояться людей, которые смотрели на меня с презрением и пускали вслед: "Овчарочка" Немецкая овчарка". Ах, если бы они знали, что такое настоящая немецкая овчарка». Ах, если бы они знали.
Если бы они видели виселицы на площадях. Если бы они голодали так, что готовы петь врагу за тарелку супа. Если бы они в шесть лет «выходили на работу», чтобы мама не умерла.
Но они не знали. И не хотели знать. Для них Люся была «овчаркой». Предательницей. Чужой.
Научилась скрывать шрамы в душе
А потом вернулся папа. Живой. С фронта. Вернулся на старое место работы – во Дворец пионеров. Семья переехала в другой дом – на Клочковскую. Люся училась в музыкальной школе имени Бетховена. Пела вместе с родителями.
Жизнь постепенно налаживалась. Травля в школе утихла – или Люся научилась её не замечать. Но шрам остался.
Эту историю – про песни немцам, про «овчарочку», про суп в кастрюльке – Гурченко скрывала десятилетиями.
Когда стала звездой – молчала. Когда давала интервью – обходила тему. Когда спрашивали о детстве – рассказывала про отца-баяниста и любовь к сцене.
Про оккупацию – ни слова. Слишком больно. Слишком стыдно. Слишком страшно. А вдруг опять назовут «овчаркой»?
Покорять Москву
В 1953 году восемнадцатилетняя Люся уехала из Харькова в Москву. Поступать во ВГИК.
На экзаменах её чуть не завалили – до последнего момента в ней не видели актёрского потенциала. Но она прочла текст, спела, станцевала – и в конце села на шпагат. Комиссия ахнула. Взяли.
Мастерская Сергея Герасимова и Тамары Макаровой – легенд советского кино. Однокурсница – Зинаида Кириенко. Позже к ним присоединилась Наталья Фатеева – её взяли сразу на четвёртый курс, уникальный случай в истории ВГИКа.
На третьем курсе Гурченко сыграла Амалию в «Разбойниках» Шиллера. Первая драматическая роль.
Её заметили. А потом – случай. Тот самый случай, который меняет жизнь.
Встреча с Эльдаром Рязановым
Лето 1956 года. Коридоры «Мосфильма». Молодой режиссёр Эльдар Рязанов снимает свой первый художественный фильм – музыкальную комедию «Карнавальная ночь».
Главную роль должна играть девушка из самодеятельности. Но она не справляется. Третий день съёмок – а материала ноль.
И тут по коридору идёт двадцатилетняя студентка ВГИКа. В огромной широченной юбке. С талией, затянутой так, что не вздохнуть. Навстречу – Иван Пырьев, директор «Мосфильма». Легенда. Бог.
«Стойте. Я вас где-то видел».
«Я пробовалась в "Карнавальную ночь"...»
«А-а... Пела хорошо. А зачем гримасничаешь?»
Пырьев отвёл её к оператору. Сказал: «Поработай над портретом – и будет человек». Новые пробы. Новый свет. Новый взгляд. И – главная роль.
Стала звездой
28 декабря 1956 года «Карнавальная ночь» вышла на экраны. 48 миллионов проданных билетов. Рекорд проката. Символ оттепели. Песня «Пять минут», которую пела вся страна. Людмила Гурченко – в двадцать один год – проснулась звездой.
Та самая девочка из полуподвала в Мордвиновском переулке. Та самая «овчарочка», которую травили в школе. Та самая Люся, которая пела немцам за тарелку супа.
Теперь она – лицо новой эпохи. Символ радости и надежды. Актриса, которую любят миллионы. Она сделала это. Вопреки всему. Но детский шрам никуда не делся. И скоро – очень скоро – ей нанесут новый.
Казалось бы – хватит испытаний на одну жизнь. Детская травля. Война. Голод. Клеймо «овчарки». Но нет.
После триумфа «Карнавальной ночи» Гурченко ждало новое унижение. На этот раз – от государства. По словам самой актрисы, ей предложили стать осведомителем КГБ. Писать отчёты о коллегах. Сообщать, кто что говорит.
Она отказала. И тогда, как утверждала Гурченко, министр культуры пообещал «стереть её имя с лица земли».
Что случилось дальше? Как 21-летняя звезда превратилась в изгоя? Как она выживала долгие годы – без серьёзных ролей, без работы, без надежды?
И как вернулась – сильнее, чем была?
***
Читайте завтра: «Она отказала КГБ – и её стёрли. Как Гурченко выживала без ролей.»
Благодарю вас, уважаемые читатели, за интерес к статье! Комментарии, лайки, подписка на канал приветствуются. Вас ожидает много интересного!