Белый свет — не дневной, не ночной, тот, что горит в больницах круглые сутки, будто отказывается признавать течение времени.
В палате тишина: только равномерный писк монитора и дыхание аппарата.
Ферит лежал неподвижно, лицо бледное, из‑под ленты на лбу сочилась тонкая капля крови. Капельница капала, как секундомер, отсчитывающий не минуты — выбор.
Доктор, подтянутый мужчина средних лет, стоял у кровати.
— Он жив. Но бессознательное состояние может затянуться, — тихо произнёс он. — Телесно он выкарабкается. Слух и зрение, скорее всего, восстановятся. А вот память... вопрос сложный.
Рядом стоял Халис ага. Его руки больше не дрожали — старик казался статуей.
— Главное, чтобы дышал. Остальное — неважно.
— Илайда... — начал врач, но старик поднял руку.
— Я знаю. Господь сам решил.
Он отвернулся, глядя на внука, и впервые за много лет в глазах мелькнуло не высокомерие, не власть — пустота.
Через стеклянную стену детского блока виднелся маленький инкубатор.
Там — крошечный мальчик с тонкими пальцами и ритмом сердца, едва уловимым на датчиках. Ребёнок, рожденный из греха и лжи, но невинный, как новая страница.
Доктор вошёл следом.
— Ребёнок стабилен. Возможно, у него будут осложнения, но шанс есть.
Халис смотрел на младенца долго — тот моргнул, сжался, вдохнул.
— Назовите его... — старик запнулся. — Назовите Феритом. Пусть имя выживет, если душа не сможет.
Прошла неделя.
В больнице всё по‑прежнему пахло антисептиком и страхом.
Слухи дошли до Кайсери.
Сейран узнала об аварии из короткой заметки: "Жена известного бизнесмена Ферита Корхана погибла в ДТП; сам водитель в коме. Младенец спасён."
Она долго сидела у старого окна, пока снег не начал липнуть к стеклу.
Руки дрожали. Она не поняла — от холода или от того, что сердце снова узнало боль.
Мать тихо подошла, положила ладонь на плечо.
— Не едь туда, дочка. Там только смерть и гордыня.
— А если там жизнь? — прошептала Сейран. — Маленькая, беззащитная...
На следующий день она приехала в стамбульскую больницу.
Входила молча, будто боялась потревожить само время.
Мимо проходили врачи, медсёстры, носилки.
В палате за стеклом — он.
Ферит, бледный, обездвиженный, с проводами на груди, но живой.
Сейран приложила ладонь к стеклу.
— Ты должен проснуться, — сказала она тихо. — Не ради меня. Ради того, кто теперь дышит за нас обоих.
Позади послышался голос медсестры:
— Вы — родственница?
Она опустила глаза.
— Нет. Я... просто человек, который его всё ещё ждёт.
В ту ночь мониторы у кровати Ферита вдруг запищали чаще.
На экране — колебания пульса, на губах — лёгкое движение.
— Ферит, — шепнула медсестра, — вы меня слышите?
Очертания ресниц дрогнули.
Он вдохнул — коротко, тяжело, будто впервые.
И в глубине разорванного сознания вспыхнул образ: лицо Сейран… её глаза… и звук детского плача.
В соседней палате доктор сказал Халису:
— Он просыпается.
Старик закрыл глаза:
— Значит, начнётся всё сначала.
