Возвращаясь вечером с работы в фельдшерском пункте, Алия еще издали приметила маленькую фигурку Хаят. Она стояла, опираясь на длинную палку, которой обычно гнала гусей с озера домой, и, прижав ладонь к высокому лбу, не отрываясь, смотрела прямо перед собой. Там в низменности, где река по весне щедро разливает свои воды, располагался когда-то ее родной дом...
Алия подошла и тихо встала рядом с бабушкой.
-Здесь это было, Алия, - проговорила Хаят взволнованно, - У отца был большой дом с высоким крыльцом. С этого крыльца отец с братьями и сбросили моего Калимуллу. Он ушел от них, истекая кровью, и сидел под тополями, ждал меня - я за ним из окна наблюдала. Видишь вон те тополя?
Шесть топольков, напоминавших танцоров в немом хороводе, с тех пор разрослись. Их кроны давно облюбовали для себя грачи - тут и там торчали на верхушках их лохматые гнезда. Нет уже ни высокого крыльца, ни самого дома - давно его жильцы переехали по очереди к тихому месту за рекой... Калимулла сгинул на войне - где-то под Берлином оборвалась его короткая жизнь. Лишь память моя все еще помнит его и хранит бережно все воспоминания...
В татарской деревушке, где быстроногая речка петляла между домов, будто серебряная тесьма на камзоле, родилась холодным зимним днем девочка. Роды были трудными, а младенец - таким крохотным и синеватым, что повитуха лишь покачала головой, завернула его в мягкую пелёнку и прошептала: «Пусть Аллах будет помощником».
Но девочка, названная Хаят ( в переводе - Жизнь), вопреки всем предсказаниям, зацепилась за этот мир тоненькими пальчиками. Она была похожа на полураскрытый бутон, хрупкий и почти прозрачный. Мать по совету повитухи капала тёплое козье молоко на крохотные губки и шептала молитвы, сложив на груди натруженные руки.
- Моя ласточка, - шептала она, - ты будешь жить. Само имя обязывает.
И она выжила. Не рослой и румяной, как сверстницы, а тоненькой, с большими ясными глазами, в которых, казалось, отражалась вся глубина неба, Хаят стала отцовской любимицей. Муса-абзый брал её с собой на дальние луга, усаживал перед собой на крупного гнедого мерина и возил в соседнее богатое село. Там он покупал ей золотистые пряники и прозрачных петушков на палочке, которые таяли во рту сладкой пылью.
- Әти,( папа) я буду ездить верхом как ты? — спрашивала она, вцепившись в его широкий пояс.
- Будешь, доченька, будешь. Только окрепни немного. Жизнь - она как река, вначале ручеёк, а потом силу набирает.
Силу ей набирать пришлось рано. В семнадцать лет, когда от болезни скончалась мать, Хаят пришлось взять на себя все большое хозяйство. И в тот же тяжелый для себя год она без памяти влюбилась.
На деревенских посиделках, где девушки пряли шерсть под напевные мелодии гармони, её руки порхали быстрее всех, а глаза искали одного Калимуллу. Высокий, статный, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, будто осколки июльского неба, Калимулла был из соседней улицы, сын кузнеца. Когда он смеялся, весь мир казался для Хаят светлее.
Он подошёл к ней как-то после вечерних посиделок, осторожно взял за руку, заглянул в глаза.
- Хаят, — сказал он, и его голос прозвучал тише ветерка в листве. - Твоё имя… оно как песня. Можно я буду её петь всю жизнь?
Она опустила глаза, чувствуя, как щёки пылают.
- А голос у тебя есть? - спросила тихо, не поднимая взгляда.
- Только для тебя одной буду петь всегда.
Свадьбу сыграли осенью, когда урожай с полей был убран, а воздух уже звенел от предчувствия первых заморозков. Это было событие на всю округу. Несмотря на дефицит, Муса-абзый выменял у заезжего коммерсанта отрез нежного кремового бархата и кипенно-белые кружева. Платье для Хаят шила деревенская мастерица Уммугульсум, чьи пальцы, скрюченные в силу возраста, все еще творили волшебство. Платье сидело на невесте, как влитое, подчеркивая хрупкую стать.
Двор Мусы в тот погожий сентябрьский теплый день был полон гостей. Со всех окрестных деревень продолжали прибывать родственники, друзья и соседи. На столах, сколоченных из досок, высились горы медового чак-чака, дымились миски с густым куриным супом с тончайшей домашней лапшой. Женщины разрезали принесенные пироги, и их душистая корочка хрустела под ножом. В тени раскидистого дуба закипал самовар.
Голос гармошки и веселые пляски стихли лишь к концу третьего дня. Калимулла, в новой рубахе и жилетке, не сводил глаз с счастливой Хаят. Когда они остались одни в новой горнице, построенной стараниями двух семей, он взял её лицо в ладони.
-Клянусь тебе, Хаят, жизнь моя, - сказал он, и его голубые глаза были серьёзны, как никогда, - всегда вместе мы будем. И детский смех будет в доме нашем звенеть. А я буду беречь тебя, как самое дорогое сокровище.
Всегда быть вместе Калимулле и Хаят не довелось. В их планы вмешалась судьба.
Работа в колхозе касалась всех. Хаят, несмотря на свою хрупкость, выходила на сенокос наравне со всеми. Солнце нестерпимо жгло лицо и шею, а руки, привыкшие к тонкой вышивке, огрубели от вил и верёвок. Она вязала снопы, высокие и тугие, как её девичьи косы, поднимала охапки сена, от которого пахло летом и дальними лугами. Но вечерами, возвращаясь в чистую горницу, чувствовала под сердцем тихое счастье - там зарождалась новая жизнь.
-Сынок будет у нашего братца, - говорили, смеясь, сестры Калимуллы, заглядывавшие каждый вечер проведать Хаят и выпить с ней чашечку ароматного чая.
Сам Калимулла уехал на торфоразработки за сто вёрст. Заработать надо было - дом требовал обустройства. Он писал редкие, корявые письма: «Всё хорошо, Хаят. Скучаю. Вернусь к уборке урожая».
Она ждала. Ждала, вышивая крохотные распашонки и прислушиваясь к шевелению внутри. Но однажды, когда она несла тяжёлый сноп к стогу, мир вдруг пошатнулся, почва ушла из-под ног, и острая боль пронзила всё её существо. Крик застрял в горле.
-Что со мной? - испуганно спросила она, очнувшись от минутного забытья и оглядывая испуганные лица подруг. Низ платья отчего-то был горячим и мокрым, а внутри, казалось, разливается ледяная пустота.
Девушки отводили глаза и растерянно молчали. Как добралась в тот день домой, Хаят не помнила - память стерла болезненные воспоминания. На следующий день она написала короткое письмо Калимулле - "Прости, не уберегла". На письмо это Калимулла не ответил, но Хаят, поглощенная своим горем, тогда не придала этому большого значения.
Калимулла вернулся в деревню в конце апреля, в час, когда пастухи гнали домой уставшее стадо. Односельчане, готовившиеся встречать коров с пастбища, с любопытством оглядывали его. Он шёл по пыльной дороге, усталый, с запавшими от горьких дум глазами. И поодаль, метрах в двадцати за ним, шла женщина. Высокая, черноволосая, с кожей цвета тёмного мёда и большими, как угли, глазами. Она шла медленно, бережно положив руку на округлившийся уже живот.
Тишина в мире стала абсолютной. Хаят слышала только стук собственного сердца где-то в ушах. Калимулла, увидев её на крыльце, остановился как вкопанный. Потом бросился вперёд, упал перед ступенями на колени, обхватил её ноги.
- Хаят! Хаят, прости! Клянусь всем святым, я не знаю, как это вышло. Там, на болотах, мне так не хватало тебя. Я ... Прости меня, заклинаю, прости! - он задыхался, его голос был разбитым, лицо искажено мукой.
Хаят смотрела не на него, а на ту женщину, которая остановилась у калитки. Их взгляды встретились. В глазах незнакомки не было ни вызова, ни злобы. Только усталая покорность и глубокая, животная тревога за своё дитя.
- Встань, Калимулла, - тихо сказала Хаят. Голос её звучал чужим, ровным, как поверхность воды перед грозой. - Не смеши людей. Ты свой выбор сделал.
- Я не выбирал! Я люблю только тебя! - кричал он, но она уже развернулась и вошла в дом. Дверь не захлопнула - просто закрыла, тихо, будто закрывала последнюю страницу книги.
Муса приехал за дочерью сразу же - на дворе уже стояла глубокая ночь. Хаят безучастно смотрела, как отец с братьями выносит из дома два больших кованых сундука, в которые сложила она свою одежду, а еще две подушки и вышитое постельное белье - приданое, доставшееся от матери и потому такое ценное для Хаят. Уже усаживаясь в повозку, она в последний раз взглянула на дом, в котором уже хлопотала чужая женщина. В доме этом оставила она свою беззаботную молодость и счастье...
Калимулла пришел к дому Мусы на следующий день. Не решаясь войти, он сел на высоком крылечке и тихо позвал Хаят по имени. Она, с горницы услышав ее голос, побледнела и закрыла руками лицо.
Ничего не спросил у дочери Муса, лишь увидел её страдание. Схватил он со стены свой старый ремень и вышел. Старший брат Хаят, Фаиль, молча последовал за ним. С улицы доносились приглушённые удары, тяжёлое дыхание и хриплый голос отца: «Запомни раз и навсегда. Твоя дорога к этому дому закрыта. Ступай, Калимулла. Живи со своей новой семьёй».
Калимулла ушёл. Как жили они с черноволосой Галией, не знал никто - из его дома никогда не доносилось ни смеха, ни криков ругани, ни веселых разговоров. Он почернел лицом, осунулся. Днём работал в кузнице отца, а по ночам его видели сидящим под тополями, растущими в роще неподалеку от дома Мусы.
Сидел он там почти до рассвета, неподвижный, как камень, и не сводил глаз с окон маленькой горницы Хаят. Изредка ему казалось, что за белой занавеской мелькает знакомое лицо. Мелькнет - и снова исчезает в кромешной темноте.
Поздней осенью у Калимуллы с Галией родился сын. А следующим летом грянула война.
Калимулла одним из первых пришёл в военкомат. Говорили, он даже не оглянулся, когда садился в грузовик. Галия осталась с ребёнком на руках, одна в чужой деревне среди враждебно настроенных людей.
А Калимулла пропал без вести в тот самый год, когда вся страна праздновала Великую Победу. Сгинул, растворился в огненном вихре войны, будто его и не было на свете.
А Хаят… Муса нашёл ей в соседней деревне нового "жениха". Ханиф, вдовец лет сорока, коренастый, молчаливый, с руками-корневищами и добрым, усталым взглядом. Он пришёл на смотрины, принёс гостинцев, сидел чинно, пил чай, смотрел сухо и деловито. Хаят боялась его. Боялась его возраста, его тишины, его чуждого запаха, и боялась, что никогда к нему не привыкнет.
- Он хороший человек, дочь, - говорил Муса. - Не пропадёшь с ним. Порядочный, добрый, надежный. Сердце твое израненное заживёт.
Во второй раз Хаят вышла замуж без праздника, в скромном синем платье. Переехала в его аккуратный дом. Ханиф не торопил её, не требовал ничего . Он молча носил воду, колол дрова, а по вечерам читал при свете керосиновой лампы старые газеты.
Сначала родилась Фируза - девочка с глазами, как у матери, но пугливая, как лесная птичка. Она умерла в три года от злой болезни, что пришла с лихорадкой. Хаят тогда поседела за одну ночь.
Потом родился Абдулхак. Крепкий, кареглазый мальчик, вобравший в себя и материнскую тонкость черт, и отцовскую основательность. Он стал светом в её жизни, той самой полной чашей, о которой когда-то мечталось.
Всю жизнь, пряча от всех, даже от молчаливого, все понимающего Ханифа, она хранила на дне расписного сундука, под стопками льняных простыней, одну вещь. Не платье, не вышивку. А пожелтевшую фотокарточку. На ней был запечатлен высокий голубоглазый юноша с беззаботной улыбкой, обнимающий тоненькую девушку в цветном платке. На обороте, его рукой, корявым почерком было выведено: «Хаят. Калимулла. Сентябрь,1939».
Яблони в саду Ханифа цвели каждый май, осыпая бело-розовым снегом землю. Цвести они будут до той самой весны, пока Абдулхак, почти обезумев от горя, не оборвет нежные цветки до самого последнего лепестка. Но до той весны было еще очень, очень далеко...
Светлой памяти моей Хаят посвящается.