Лицо в стекле
Галоперидол — это не просто сон. Это капитуляция нервной системы. Тело становится чужим, тяжелым, разобранным по частям. Сознание то проваливается в черную яму, то всплывает, чтобы зафиксировать обрывки: скрип двери, приглушенные голоса, мерцание света в глазке. Но на этот раз внутри, под слоем химии, тлел уголек. Маленький, горячий, из последних сил. Ключ под языком и слова записки: «Ты сам себя».
Их план сработал. Через неизвестное количество времени (сутки? двое?) меня, вялого и безвольного, перевели из изолятора обратно в мою старую палату. Но не одного. Ко мне подселили «соседа» — молчаливого, тучного пациента с пустым взглядом, который лишь сидел на своей кровати и смотрел в стену. Надзиратель. Теперь у меня был персональный стукач.
Прогулки вернули, но под усиленным конвоем. Два санитара, а не один. Анну я видел лишь мельком, в дальнем конце двора. Она сидела на скамейке, скрючившись, обхватив колени, и смотрела куда-то сквозь землю. Подойти к ней было невозможно.
Отчаяние снова начало поднимать свою уродливую голову. Все двери запирались. Все пути перекрывались. Шумные брали верх.
И тогда я решился на отчаянный шаг. Если я не могу поговорить с Анной, я должен стать Анной. Ненадолго. Достаточно, чтобы понять.
Я начал копировать ее. Во время прогулки я сел на свободную скамейку в ее позе — сгорбленной, закрытой. Перестал смотреть по сторонам. Уставился в одну точку на асфальте. Я не ел за обедом, лишь шептал что-то себе под нос, когда санитар пытался меня уговаривать. «Я мертв. Зачем кормить труп?»
Сначала на это не обратили внимания. Потом заметила Валентина Петровна. Я увидел, как она обменялась взглядом с моим «соседом» по палате. Надзиратель едва заметно кивнул. Да, он ведет себя странно.
Мой перформанс достиг апогея на третий день. Во время «тихого часа» я встал с кровати, подошел к окну и, глядя на свое отражение в стекле, тихо, но внятно сказал: «Ты сгнил. Ты воняешь тленом. Посмотри на свои пустые глаза. В них нет жизни».
Мой сосед зашевелился, встал и вышел из палаты. Через десять минут пришла Майорова с Валентиной Петровной.
«Алексей, что происходит?» — спросила Майорова, ее голос был осторожным, клиническим.
Я медленно повернул к ней голову. «Я не Алексей. Алексей умер. Я — его разлагающаяся оболочка». Я говорил монотонно, почти как Анна.
Они переглянулись. В их взгляде не было тревоги за пациента. Было раздражение. Еще одна проблема. Еще один сбой в отлаженном механизме.
«Это реакция на смену терапии, — сказала Майорова Валентине Петровне, но на самом деле — для моего уха. — Истерическая идентификация с другим пациентом. Надо разделить их. Перевести его в другое крыло».
Бинго. Именно на это я и надеялся. Меня нужно было убрать от «вредного влияния» Анны. И, возможно, от моего надзирателя.
Меня перевели в то самое восточное крыло, старое, полузаброшенное, где редко проводили ремонт. Палата была больше, но запущеннее. И, что важнее всего, окно выходило не на внутренний двор, а на тыльную сторону здания — на тот самый сосновый склон и на глухую стену соседнего корпуса. И прямо под моим новым окном, на уровне второго этажа, проходила узкая служебная лестница, ведущая на плоскую часть крыла. А там, в торцевой стене, я разглядел небольшой, почти незаметный люк. Чердак.
Ключ под языком будто загорелся.
Но сначала — Анна. Теперь мы были разделены, но я должен был узнать ее тайну. И для этого у меня оставался один шанс — банный день.
В «Рассвете» мылись раз в неделю, по графику, под присмотром. И как назло, мой новый день совпал с днем Анны. Это была или случайность, или чудовищная ирония судьбы.
Баня представляла собой ряд кабинок с пластиковыми занавесками. Санитары (теперь, к счастью, незнакомые, менее внимательные) стояли у входа. Шум воды, пар. Видимость — минимальная.
Я увидел, как Анну ведут в кабинку напротив. Она шла, как автомат, не сопротивляясь, позволив санитарке помочь ей раздеться. Занавеска закрылась.
Я выждал момент, когда мой санитар отвернулся, чтобы закурить у открытой форточки, а санитарка Анны вышла за полотенцем. Рванув занавеску, я шагнул в ее кабинку.
Она стояла под струями воды, не двигаясь, глядя в одну точку. На мою худую, изможденную фигуру она не обратила внимания. Мы оба были просто телами. Без пола, без личности, без жизни.
«Анна, — прошептал я сквозь шум воды. — Ты что-то видела. В тот вечер, когда «умерла». Что это было?»
Она не ответила. Ее глаза даже не дрогнули.
Я схватил ее за плечо, заставил повернуться. Вода стекала по ее лицу, смешиваясь с вечными, незримыми слезами. «Пожалуйста! Это важно! Они хотят стереть и меня, и тебя! Что ты видела?»
И тогда ее губы шевельнулись. Шепот был таким тихим, что я прочел его по губам скорее, чем услышал:
«Лицо… в стекле… Оно кричало… но не звука…»
«Чье лицо?»
«Ее… Та, что ходит под окнами… Она не плакала… Она кричала… в окно… в твое окно… А потом… свет фар… и тишина…»
Слова обрушились на меня обломками, складываясь в чудовищную мозаику. Женщина под окном. Кричала. В мое окно. Свет фар. ДТП?
«Анна, где это было? За пределами больницы? На дороге?»
Она вдруг затряслась, забилась в истерике, запричитала: «Я мертва! Я все видела и умерла! Убери меня отсюда!»
Санитарка рванула занавеску. «Эй, ты! Что ты делаешь?! Вон отсюда!»
Меня оттащили, замотали в полотенце, выволокли из бани. Но я получил то, что хотел. Ключевые слова: «Она кричала в твое окно. Свет фар. Тишина».
Это было не самоубийство. Это было убийство. Или несчастный случай. А Анна оказалась свидетельницей. И то, что она увидела, было настолько ужасно, что ее психика предпочла «умереть», чем жить с этим знанием.
Весь день я метался по палате. Теперь картина обретала轮廓 (lúnkuò)轮廓. Что-то случилось на дороге за забором клиники. С участием женщины, которая приходила под мое окно. И, возможно, с моим участием. И Анна это видела. И кто-то — Майорова, Валентина Петровна, вся система «Рассвета» — скрывает это.
Ночью я решил действовать. Надзирателя у меня не было, но дежурный санитар регулярно проходил по коридору. У меня был промежуток в двадцать минут между обходами.
Я достал из-под матраса ключ (я спрятал его там, в щели панцирной сетки). Оделся в темное. Окно моей новой палаты имело старую, разболтанную форточку. Решетка снаружи была, но ее нижний край отходил от стены — годы, ржавчина. До служебной лестницы было рукой подать.
Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат на весь коридор. Я вылез через форточку, ухватился за холодную, шершавую решетку, свесил ноги и почувствовал под носком кроссовка ступеньку лестницы. Еще рывок — и я на узкой железной площадке.
Ветер бил в лицо, пахло хвоей и свободой, от которой кружилась голова. Я замер, прислушиваясь. Ни криков, ни шагов. Они не ждали, что пациент полезет на крышу.
Лестница вела на плоскую часть кровли. Я пробежал по ней, чувствуя под ногами мягкое покрытие, к торцевой стене. Люк был именно там. Старый, облупленный, с простым замком. Я вставил ключ. Он повернулся с сухим, удовлетворительным щелчком.
Чердак встретил меня запахом пыли, старого дерева и мышиного помета. Луна, светившая в круглое слуховое окно, выхватывала из темноты гигантские балки, груды старого хлама — сломанные стулья, свернутые ковры, медицинские ширмы.
И тут я его увидел. Тайник. Вернее, то, что ему оставалось. В углу, под самой крышей, стоял старый металлический шкафчик для инструментов. Дверца была приоткрыта. Внутри — пусто. Лишь на одной полке лежала папка-скоросшиватель.
Сердце упало. Все разграблено. Осталась лишь одна папка. Я схватил ее, сел на пол в луне света и открыл.
Внутри были не медицинские записи. Это были вырезки из местных газет за прошлый год. И одна — свежая, смятая, словно ее кто-то пытался спрятать в кулаке.
Старые статьи были помечены желтым маркером. «Тайна исчезновения студентки медакадемии». «В окрестностях клиники «Рассвет» вновь видели «призрака дороги»». «Следователи закрыли дело об аварии у лесной дороги за отсутствием состава преступления».
На каждой вырезке было лицо. Молодое, красивое, с ямочками на щеках и светлыми, длинными волосами. Подпись: «Екатерина Соколова, 22 года. Пропала без вести полгода назад».
Екатерина… Катя. Имя ударило в висок знакомой, забытой болью. Я знал это лицо. Не из газет. Из… жизни. Из той жизни, что была до «Рассвета».
И тут я посмотрел на свежую, смятую вырезку. Она была из бесплатной районной газетенки, рубрика «Хроника». Всего несколько строк:
«На прошлой неделе на старой лесной дороге близ психоневрологического диспансера «Рассвет» был обнаружен личный автомобиль марки Volkswagen Polo. Владелец — бывший сотрудник диспансера, врач-психиатр Д.С. Светлов. В салоне следов борьбы не обнаружено. Доктор Светлов пропал без вести. Полиция рассматривает все версии, включая версию о его добровольном уходе в связи с профессиональным выгоранием».
Дата — три дня назад.
Их рук дело. Они убрали Светлова. По-настоящему.
Но это было не самое страшное. Самое страшное ждало меня на обороте этой вырезки. Там, неровным, торопливым почерком (моим почерком «медбрата»), было написано:
«ОНИ НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО Я ЭТО ТЫ. Они ищут сообщника. Свидетеля. Они не понимают, что медбрат Горский и пациент Горский — это один человек, разорванный пополам травмой. Ты видел, как она умерла. Твоя Катя. Ты был за рулем. Ты не справился с управлением. Она выбежала на дорогу, кричала тебе в окно больницы, пытаясь предупредить о чем-то… и ты ее сбил. Сознание не выдержало. Оно разделилось. Одна часть — виновный пациент. Другая — невиновный медбрат, который расследует исчезновение девушки. Они (Майорова и ее группа) прикрыли эту аварию. Они работают на кого-то свыше. Они держат меня здесь не как пациента, а как ЗАЛОЖНИКА. И если я (ты) соберусь воедино и вспомню все, они меня уничтожат. Папка — только начало. Доказательства — в системе вентиляции, за решеткой в подвале. Найди их. Но будь осторожен. Они убьют. Как убили Светлова. Как убили Катю. Ты следующий. Я — следующий. МЫ — следующие.»
Я сидел, застыв, с листком бумаги в дрожащих руках. Луна освещала буквы, делая их призрачными. В голове все завертелось, смешалось. Шум крови в ушах заглушал все.
Я… сбил ее. Катю. Свою… кем она мне была? Девушкой? Сестрой? Подругой? От этого провала в памяти исходила физическая боль.
И тогда, словно в ответ на прочитанное, из глубин чердака донесся звук. Не мышиный писк. Металлический, скрежещущий. Как будто что-то тяжелое волокли по полу.
Я замер. Кто-то еще был здесь.
Звук повторился ближе. Из-за груды старых матрасов показалась фигура. Невысокая, сгорбленная. И знакомый скрипучий голос прошелестел в темноте:
«Нашел? Досье? Я же говорил, что все вижу. Вижу и это».
Федор. Старик-«всевидец». Он стоял, опираясь на палку-костыль, сделанную из старой швабры. Его глаза в темноте слабо светились.
«Федор… как ты…»
«Вентиляционные ходы. Они везде. Я по ним ползаю. Собираю доказательства. Ты думал, я просто сумасшедший старик?» Он фыркнул. «Я — архивариус Апокалипсиса этого места. А ты… ты — главное доказательство. Живое».
Он подошел ближе. «Они знают, что ты здесь. На чердаке. Санитар видел, как ты лезешь. Они идут».
Сердце упало. «Почему ты не предупредил?»
«Чтобы ты успел прочитать. Чтобы понял. Теперь беги. Вниз, через люк в полу, в старый подвал. Там, где котлы. За решеткой вентиляции — то, что ты ищешь. Ее вещи. И его, Светлова, диктофон. Беги!»
Шаги на лестнице за дверью люка подтвердили его слова. Грубые, тяжелые. Не один человек.
«А ты?»
«Меня они не тронут. Я — невменяемый. А ты — живая угроза. Беги, Горский! И помни — чтобы выжить, тебе нужно не вспомнить. Тебе нужно РЕШИТЬ. Кто ты: жертва, палач или следователь? Выбери одну роль. Играть в обе сразу — смертельно».
Люк снаружи затрясся, кто-то начал его ломать. Старый замок хрустнул.
Я кивнул Федору, сунул вырезки за пазуху и бросился вглубь чердака, нащупывая в полу, в самом темном углу, тот самый люк. Ржавая ручка, тяжелая деревянная створка. Я дернул ее на себя и провалился в черную дыру, едва успев захлопнуть люк над головой.
Я летел вниз по вертикальной, тесной шахте, обдирая руки и спину о выступающие кронштейны. Удар о землю отозвался болью в лодыжках. Я был в подвале. Полная темнота. Запах сырости, угля и машинного масла.
Где-то наверху, на чердаке, раздались крики, грохот, потом — пронзительный, старческий вопль Федора, мгновенно оборвавшийся.
Меня трясло. От страха, от холода, от осознания. Они шли по моим следам. У них не было выбора. Теперь они будут добивать.
В темноте, на ощупь, я пополз вдоль стены, ища обещанную решетку. И обещанное доказательство. Последний осколок зеркала, в котором мне предстояло увидеть свое настоящее лицо — будь то лицо жертвы, палача или следователя.
Выбор был за мной. Но времени на раздумья не оставалось.