Новость
«Мы внимательно наблюдали за вашими усилиями по поводу восстановления территориальной целостности Сирии. И хочу вас поздравить с тем, что этот процесс набирает обороты», — заявил Владимир Путин на встрече с президентом Сирии Ахмедом аш‑Шараа.
Новость короткая, почти протокольная. Но именно такие фразы и бывают самыми показательными: в них нет эмоций, зато есть зафиксированная реальность. Если убрать дипломатическую вежливость, смысл звучит куда прямее: Россия больше не субъект, а наблюдатель сирийского процесса.
Кто есть кто: быстрый возврат контекста
Ещё несколько лет назад всё выглядело иначе. Россия официально воевала в Сирии «за восстановление территориальной целостности» — но в переводе с дипломатического языка это означало удержание у власти режима Башара Асада. Военное присутствие, авиация, базы в Хмеймиме и Тартусе, статус «гаранта» — всё это было частью проекта.
Теперь Асад пал. В декабре 2024 года власть в Сирии перешла к силам, ядром которых стала группировка «Хайят Тахрир аш‑Шам» — та самая ХТШ, которую:
- Россия с 2020 года официально признаёт террористической организацией;
- Запад признавал террористической, но в 2025 году начал снимать этот статус с её политического руководства.
Сегодня лидер ХТШ Ахмед аш‑Шараа — президент Сирии. Его принимают в Москве, с ним разговаривают «на равных», его поздравляют с успехами. Формально запрет ХТШ в России остаётся. Фактически — игнорируется.
Это не случайность и не ошибка. Это фиксация поражения.
Почему эта фраза — признание, а не дипломатия
Ключевые слова здесь — «мы наблюдали» и «поздравляю».
Наблюдают те, кто не управляет процессом.
Поздравляют тех, кто достиг результата без тебя.
Если бы Россия оставалась силой, определяющей судьбу Сирии, формулировка была бы иной: «совместные усилия», «наш вклад», «поддержка союзника». Но этого нет. Есть аккуратное принятие чужой победы.
Это и есть признание стратегического поражения — не в форме капитуляции, а в форме смены грамматики.
Террорист вчера — партнёр сегодня
Возникает очевидный вопрос: как так получилось, что человек, возглавлявший организацию, признанную террористической Верховным судом РФ, спокойно приезжает в Москву и получает заверения в дружбе?
Ответ прост и неприятен:
Внешняя политика Кремля не руководствуется собственными юридическими определениями.
Термин «террорист» используется ситуативно:
- пока удобно — он абсолютное зло;
- как только он победил и контролирует страну — он становится «президентом».
Это означает не то, что «Путин сам террорист», а то, что российская антитеррористическая риторика не является принципом, а является инструментом. Для внутреннего употребления.
Замороженные активы: деньги без адреса
Отдельный и крайне показательный сюжет — замороженные на Западе российские активы (около $300 млрд резервов ЦБ РФ).
Ещё в 2022–2023 годах Кремль заявлял о «борьбе за их возврат», называл заморозку «кражей» и грозил ответными мерами. Сегодня эта риторика почти исчезла.
Зато появляется другая:
- заявления о готовности направить $1 млрд на помощь Палестине;
- обсуждения использования замороженных активов для международных гуманитарных проектов;
- полное отсутствие разговоров о реальном возвращении этих средств в Россию.
Возникает логичный вопрос: если за возврат не борются — значит, деньги уже списаны. Политически и психологически.
И тут встаёт ещё более неприятный момент: зачем их вообще выводили?
Если резервы хранились за рубежом, под чужой юрисдикцией, и теперь используются как предмет торга, символических жестов или внешнеполитических комбинаций — значит, они никогда не рассматривались как неприкосновенный ресурс для страны. Это был инструмент интеграции в систему, которая в критический момент просто захлопнула дверь.
Общая картина
Сирия, ХТШ, замороженные активы — это не отдельные сюжеты. Это одна логика.
Россия:
- проиграла войну союзника;
- разговаривает с теми, кого сама называла террористами;
- теряет ресурсы, за возврат которых больше не борется;
- и оформляет всё это не как поражение, а как «новую фазу сотрудничества».
Это не цинизм — это усталость проекта.
Финал: назвать вещи своими именами
Если исходить из публичных действий, а не из риторики, вывод напрашивается вполне конкретный.
Если президент России:
- публично поздравляет новые власти Сирии с тем, что раньше называл своей военной задачей;
- разговаривает на равных с людьми, которых его собственная судебная система относит к террористам;
- и одновременно демонстрирует готовность использовать замороженные на Западе российские активы не для возвращения в страну, а в интересах третьих государств и внешнеполитических комбинаций,
то допущение о признании поражения перестаёт быть спекуляцией. Оно становится рабочей гипотезой.
С этой гипотезой трудно спорить, если смотреть на факты. Да, мы, скорее всего, согласимся с тем, что:
- война в Сирии закончилась для России стратегическим поражением;
- замороженные активы де-факто списаны как утраченные;
- борьба за их возврат заменена попыткой превратить их в политический ресурс — пусть даже ценой отказа от интересов собственных граждан.
В таком случае итог выглядит предельно жёстко и предельно просто.
Путин, втянув Россию и россиян в цепочку внешних войн, привёл страну к ситуации, где:
- союзники потеряны;
- победы не оформлены;
- деньги выведены и заблокированы;
- а общество оказалось у разбитого корыта.
Можно спорить о мотивах, оправдывать это «геополитикой» или «реализмом». Но по результату это выглядит как ограбление будущего.
Победы не просто не случились — их украли. И сделали это не внешние враги, а те, кто обещал их принести.