Дорога к Белоозеру шла сначала лесом, потом — редкими, полузаброшенными деревеньками, и, наконец, вышла на простор — широкую, укатанную сотнями колёс и копыт дорогу, что вела прямиком к северным воротам города. Велика шла по ней медленно, под видом странствующей знахарки Марьи. Её плащ был серым от пыли, лицо — загорелым и изрезанным морщинами ещё больше, чем обычно (помогли специальные травяные составы, слегка стягивающие кожу). Она выглядела именно так, как и должна была выглядеть старая женщина, всю жизнь кочевавшая между сёлами с котомкой трав и кореньев.
Слава шла впереди неё. Не та слава, о которой мечтают герои. Слава иного рода — тихая, шёпотом переходящая из уст в уста. Слава о «бабке Марье», что может снять лихорадку одним взглядом, вывести глистов отваром из горьких трав, а «костоеду» — костоедом называли любую непонятную боль в суставах — и вовсе заговором и припаркой.
Она не искала этой славы. Она её создавала. Намеренно.
На третью ночь пути, у постоялого двора «У Трёх Сосен», она устроила представление.
Постоялый двор был небогатым, но прочным — низкое, длинное здание из толстых брёвен, с конюшней сбоку и колодцем посреди двора. Здесь останавливались в основном простые люди: мелкие торговцы, возчики, богомольцы. Вечером все они собрались в общей горнице за длинными столами, ужиная чем Бог послал — кто вяленой рыбой, кто луковыми лепёшками, кто припасённой с дороги солониной.
Велика сидела в углу, тихо ела свою похлёбку. И ждала.
Ждала, пока хозяин двора, здоровенный бородач с лицом, напоминающим смятый кожаный мешок, не застонал, схватившись за бок, и не повалился на лавку.
— Ой, батюшки… опять! — закричала его жена, молодая ещё женщина, но уже с усталыми глазами. — Опять его скрутило!
«Костоед». Подагра, или что-то похожее. Велика видела это сразу — сустав большого пальца на ноге хозяина был распухшим, багровым, горячим на ощупь даже на расстоянии. Болезнь знатная, болезнь обильного питания и плохого обмена веществ. Не смертельная, но мучительная.
Люди засуетились. Кто-то побежал за холодной водой, кто-то советовал приложить подорожник. Жена хозяина металась, не зная, что делать.
Велика поднялась. Не спеша. Подошла к лежащему хозяину. Все взгляды устремились на неё.
— Дай поглядеть, сынок, — сказала она спокойно.
Жена хозяина, увидев старую, невзрачную странницу, хотела её оттолкнуть, но Велика просто положила руку ей на плечо. Лёгкое прикосновение, но в нём была такая непоколебимая уверенность, что женщина замерла.
Велика опустилась на корточки, взяла распухшую ногу хозяина в свои руки. Тот застонал, но не отдернул — боль была и так адской.
Она не стала шептать заговоры. Не стала готовить сложное зелье. Она просто положила ладони на воспалённый сустав. Закрыла глаза. И начала слушать.
Боль была огненной, колющей. Но под ней Велика чувствовала иное — нарушенный баланс в теле этого человека. Избыток чего-то кислого, густого, что кристаллизовалось в суставе, как песок в шестерёнках. Она не могла вылечить болезнь мгновенно — это нарушило бы естественный ход вещей. Но она могла… ускорить. Дать телу команду на очищение. Не магией даже. Волей. Той самой волей, что когда-то заставляла реки менять русло, а деревья — расти против ветра.
Она сконцентрировалась. Представила, как кристаллы боли растворяются, как воспаление спадает, как токсины уходят. Она не творила чудо. Она была катализатором. Каплей, запускающей химическую реакцию, которая и так должна была произойти, но за недели или месяцы.
Люди вокруг затаили дыхание. Ничего видимого не происходило. Только старуха сидела, держа ногу хозяина, и её лицо было сосредоточенным.
Через несколько минут хозяин перестал стонать. Его дыхание выровнялось. Он осторожно приподнялся на локте.
— Боль… боль уходит, — прошептал он, не веря своим ощущениям. — Жар спадает… Мать честная…
Велика открыла глаза. Отняла руки. Сустав всё ещё был распухшим, но уже не таким багровым. Боль, очевидно, отступила.
— Три дня не есть мясного, не пить хмельного, — сказала она, поднимаясь. — Пить отвар из листьев брусники. И благодарить Бога, что нога ещё на месте.
Она вернулась на своё место, как ни в чём не бывало, продолжила есть похлёбку.
В горнице воцарилась тишина, а потом разразился шквал восторженных возгласов. Хозяин, уже пытаясь встать, благодарил её, предлагал деньги, бесплатную ночёвку, еду на дорогу. Его жена плакала от облегчения. Люди смотрели на «бабку Марью» уже не как на странницу, а как на святую, или, наоборот, на колдунью — но такую, что лечит, а не калечит.
Слава была запущена. Как круги на воде. К утру о «чудесном исцелении» знали уже все обитатели постоялого двора и несколько проезжих купцов. К полудню следующего дня, когда Велика уже ушла, слух побежал дальше по дороге, обгоняя её. «Идёт знахарка Марья, от костоеды лечит одним прикосновением!»
Именно этого она и добивалась. Теперь, когда она войдёт в Белоозеро, о ней уже будут знать. Не как о подозрительной страннице, а как о целительнице. Это давало определённую защиту. И, что важнее, притягивало к ней людей. А среди людей могли быть и те, кто ждал её появления. И те, кто хотел ей помочь.
Она шла весь следующий день, оставив дорогу позади и углубившись в более дикие, поросшие кустарником предгорья, окружавшие Белоозеро с юга. Здесь было меньше людей, больше тишины. Зыбун, почти не появлявшийся на людной дороге, теперь шёл рядом, растворяясь и появляясь среди деревьев, как живая тень.
Именно здесь, на старой, заросшей травой лесной тропе, её нагнал Алекша.
Она услышала его сначала — тяжёлое, запыхавшееся дыхание, топот босых ног по земле. Потом увидела: он бежал, весь в поту, лицо раскраснелось от усилия. Он нёс что-то в руках, прижимая к груди.
— Бабка! Бабка Моча! — закричал он, увидев её.
Велика остановилась. Удивление — редкая для неё эмоция — шевельнулось в глубине пустоты. Она думала, он остался в болоте. С матерью.
Алекша, добежав, упал перед ней на колени, задыхаясь. Он протянул ей то, что нёс.
Это была… кукла. Но не детская игрушка. Сплетённая из тонких, высушенных и отполированных болотных корней, перевитых тёмным мхом. Форма была отдалённо человеческой, но искажённой, с непропорционально длинными конечностями и большой головой. Вместо глаз в «лицо» были вставлены две круглые, чёрные, как смоль, ягоды. Кукла была красивой в своём первобытном, лесном уродстве. И от неё веяло холодом.
— Мне… её дали, — выдохнул Алекша. — В лесу. Тень. Она сказала… отдать тебе.
Велика не взяла куклу сразу. Она смотрела на неё, и внутри всё сжалось. Она узнала работу. Не человеческую. Древнюю, изысканную в своей жестокости. Это был знак. Послание.
— Кащей, — прошептала она.
Алекша кивнул, всё ещё не в силах говорить нормально.
— Сказала… «Здравствуй, Моча. Или уже Велика?» — он старался точно передать интонацию, и у него получалось жутковато. — «Слышал, тебя ограбили».
Велика наконец взяла куклу. Корешки, из которых она была сплетена, были холодными, как лёд, несмотря на тёплый день. Прикосновение к ним было похоже на прикосновение к мёртвой змее.
И тогда голос зазвучал у неё в голове. Не через уши. Изнутри. Гладкий, холодный, как отполированный лёд, и старый, старше даже её собственных воспоминаний.
«Здравствуй, Моча. Или уже Велика? Слышал, тебя ограбили. Неуклюже. Грубо. Родогост всегда был мастером топорной работы. Он не понимает изящества. Он лишь ломает. А я… я ценю тонкость».
Голос был знаком. Она слышала его тысячу лет назад. На советах, куда приглашали и тёмных духов, и богов, и древних существ, что старше богов. Кощей. Не бог, не дух. Нечто иное. Хранитель. И тюремщик. Себя самого, в первую очередь.
«Мне жаль твою потерю. Гнев — прекрасная эмоция. Очищающая. Но, видимо, твои бывшие жрецы предпочитают гнить в своём фанатизме, чем гореть в чистом пламени. Их дело».
Велика молчала. Она знала, что может ответить мысленно, и он услышит. Но она ждала.
«Ты идёшь за Скорбью. В Белоозеро. Умно. Игнат ждёт тебя там, как паук в центре паутины. Родогост, я уверен, уже послал новых своих псов, чтобы отравить и эту нить. А я… я предлагаю нечто иное. Диалог».
В её сознании всплыл образ. Не навязанный — предложенный. Два стула, стоящие друг напротив друга в пустой, каменной комнате. Просто. Без угроз.
«Игнат хочет тебя в клетку. Родогост — в жертву. Я хочу… разговора. Ты мне нужна целая. Здоровая. Сильная. А тебе для целостности — что? Моя смерть? Или моя помощь?»
Голос сделал паузу, давая ей осмыслить.
«Мы оба стары. Мы оба видели, как рождаются и умирают боги, как люди забывают и вспоминают. У нас есть общий враг — забвение. Твоё — в буквальном смысле. Моё… в метафорическом. Я устал быть сказкой, Моча. Устал быть кощеем, чьё сердце в яйце, яйцо в утке, и так далее. Я хочу… перемен. И для перемен мне нужен союзник. Не слуга. Равный. Встретимся в Белоозере. У статуи, что плачет. Подумай над моим предложением. Оно выгоднее, чем клетка Игната или яд Родогоста».
Голос умолк. Кукла в её руках была просто куклой — холодной, безмолвной.
Алекша смотрел на неё испуганными глазами.
— Он… он злой? — прошептал мальчик.
— Не «злой», — сказала Велика, всё ещё глядя на куклу. — Он… практичный. И он всегда говорит правду. Именно это и делает его опаснее всех лжецов вместе взятых.
Рядом с ними воздух сгустился, заколебался. Зыбун материализовался, увидев куклу. Его форма стала резкой, угловатой, пошли волны — знак ярости. Он протянул руку-щупальце, чтобы схватить куклу, раздавить её в прах.
Велика остановила его жестом.
— Нет. Не уничтожай.
Зыбун замер, его «лицо» исказилось немым вопросом.
— Врага нужно видеть, — сказала она тихо. — Чувствовать. Знать его почерк. А этого… этого врага я не видела девятьсот лет. Я помнила его силу, его холод. Но я забыла… его голос. Его манеру. — Она повертела куклу в руках. — Он предлагает союз. Это ложь? Нет. Кощей не лжёт. Он предлагает то, что выгодно ему. И, возможно, мне. Но цена… цена всегда есть. И её он не называет.
Она сунула куклу в свою котомку, рядом с пучками трав и огнивом.
— Ты пошёл за мной следом, — сказала она, наконец обращаясь к Алекше. — Почему? Мать?
Лицо мальчика помрачнело.
— Мать… она почти не встаёт. Говорит иногда, но не помнит, кто я. Но… но она улыбается, когда я приношу ей еду. И я подумал… — он потупился. — Я подумал, если ты нашёл способ лечить костоеду… может, и мать сможешь вылечить? Когда соберёшь все свои нити?
Его вера была такой простой, такой детской и такой страшной в своей простоте. Он верил, что если богиня станет целой, то сможет всё. Исцелить его мать. Вернуть болоту покой. Сделать мир правильным.
Велика опустилась перед ним на одно колено.
— Алекша… даже если я стану целой… я не всемогуща. Я не Бог твоей веры. Я просто… очень старая, очень уставшая сущность, которую разобрали на части. Даже целая, я не смогу вернуть твоей матери память. Ту болезнь… её намеренно создали. Она сложная. Но… — она увидела, как в его глазах гаснет надежда, и поспешила добавить, — …я могу попытаться найти тех, кто её создал. И заставить их остановить её. Или найти противоядие.
Алекша кивнул, сглотнув ком в городе.
— А пока… что мне делать?
— Возвращайся домой, — сказала Велика. — Заботься о матери. Помни, чему я тебя учила. И… передай послание.
— Какое послание? Кому?
— Иди к Белой Горе. — Она назвала это место, и имя прозвучало в воздухе, как удар колокола. — Это далеко. На восток. Гора, которую видно за много вёрст, потому что она белая от известняка. Там живут старейшины. Не волхвы, не церковники. Те, кто помнит старые пути, но не вмешивается в войны. Найди их. Скажи: «Мокошь идёт на войну. И ей нужны свидетели».
Алекша повторил про себя эти слова, заучивая.
— Свидетели? Зачем?
— Чтобы кто-то помнил правду, какой бы она ни была, — сказала Велика. — Чтобы, когда всё кончится — победой или поражением, — остался кто-то, кто сможет рассказать, что произошло на самом деле. Не так, как перескажут победители. А так, как было.
Она встала, положила руку ему на голову. Простое, человеческое прикосновение.
— Это важнее, чем ты думаешь. Иди. Будь осторожен. Избегай дорог. Иди лесом. И если увидишь людей в белых одеждах, или солдат с крестами, или… существ с янтарными глазами — прячься.
Алекша кивнул. Его детское лицо стало вдруг очень взрослым, серьёзным.
— Я всё сделаю, бабка Моча. И… ты вернёшься? В болото?
Она посмотрела на север, в сторону, где уже угадывались первые огни Белоозера на горизонте.
— Если смогу, — сказала она честно. — Но не жди. Живи своей жизнью. Это самое главное.
Мальчик кивнул ещё раз, потом неожиданно обнял её, как тогда на холме. Потом развернулся и побежал обратно, в лес, даже не оглянувшись.
Велика смотрела ему вслед, пока его фигурка не скрылась в зелени.
— Прощай, мальчик, — прошептала она. — Расти. И постарайся не стать тем, на кого ты сейчас так похож. Охотником. Или добычей.
Она повернулась к Зыбуну. Тот стоял, смотря на север, на огни города.
— Он говорит правду, — сказала она ему. — Кощей не врёт. Он хочет диалога. Но диалог с ним… это как игра в кости с тем, кто знает, как упадут все кости заранее. Он видит на много ходов вперёд. И мы с тобой, друг мой, возможно, уже просто фигуры на его доске.
Зыбун нарисовал на земле узор: паутину с пауком в центре, и муху, запутавшуюся в нитях.
— Да, — согласилась Велика. — Но иногда муха может порвать паутину. Если достаточно сильна. Или достаточно отчаянна.
Она взвалила котомку на плечо, поправила посох.
— Идём. К городу. К статуе, что плачет. Посмотрим, что за слёзы она проливает. И чей голос звучит в её каменном сердце.
Они пошли дальше. Ночь уже опускалась на землю, и огни Белоозера впереди казались роем светляков, слетевшихся на чей-то пир. Пиру предстояло быть кровавым. И она, Велика, была и гостем, и блюдом одновременно.
А в котомке у неё, рядом с травами и огнивом, лежала корневая кукла, холодная, как смерть, и молчаливая, как могила. Но в её молчании уже звучало эхо голоса древнего врага, предложившего руку помощи. Или петлю.