Скриптория под Храмом Света.
Здесь, в двух ярусах под землёй, царила вечная ночь. Не та, что сменяется утром, а та, что спокойна, прохладна и бесконечно глубока. Воздух был сухим, пахнущим старым пергаментом, дубильной кислотой, пылью и камнем. Свет проникал сюда не через окна — их не было, — а через хитроумную систему зеркал и хрустальных линз, улавливающих лунный свет с поверхности и направляющих его вниз по шахтам, словно в каменные вены здания. Сейчас, ночью, свет был особенно ярок — полная луна заливала скрипторию холодным, серебристым сиянием, при котором можно было читать самый мелкий почерк, не напрягая глаз.
Архимандрит Игнат любил работать здесь. Тишина помогала думать. А думать сейчас нужно было много.
Перед ним на огромном дубовом столе, отполированном до зеркального блеска, были разложены три свитка. Не рядом — треугольником. Каждый представлял собой вершину.
Первый свиток — донесение от Лютобора, доставленное спешным гонцом. Сухое, лаконичное, как и сам сотник. «Часовня уничтожена огнём и неизвестным воздействием. Артефакт, предположительно, уничтожен или серьёзно повреждён. Цель (Велика) ранена, скрылась в лесу. Потери: трое стражников, семь местных, трое оборотней. Задача по захвату не выполнена. Лютобор». Никаких эмоций. Только факты. Но между строк читалось: «Ваш план провалился. Что дальше?»
Игнат коснулся пальцем этого свитка. «Артефакт уничтожен». Это могло быть и хорошо, и плохо. Хорошо — сила не досталась ни Родогосту, ни самой Велике. Плохо — он, Игнат, тоже её не получил. Но главное — цель была ранена. И теперь уходила глубже в лес. Глубже — на север. К Кощею. По плану.
Второй свиток — сообщение от шпиона в Белоозере, северном городе-крепости, куда, по всем данным, должна была направиться Велика за следующей частью души — Скорбью. Сообщение было зашифровано, но Игнат знал ключ. «Агент Кащея (Кудейар) активирован. Ожидает появления цели. Сеть готова. Статуя под собором проявляет активность — плач участился. Предполагаю, цель движется в нашем направлении». Так. Значит, Кащей уже знает. И готовится. Он, как паук, раскинул паутину в Белоозере, ожидая, когда в неё попадёт муха. Или… богиня.
Третий свиток — самый интересный. От тайного наблюдателя, внедрённого в самое сердце Совета Корней. Сообщение было рискованным, доставленным через цепочку мёртвых почтовых ящиков. «Родогост ранен (душевно, после провала). Оборотни разбиты, лидер (Волкодав) исчез. Волхв Дубослав (мятежный) бежал. Направление — Белая Гора. Ищет союза с нейтральными старейшинами». Ага. Значит, у Родогоста проблемы. Раскол в его стане. Дубослав — идеалист, ищущий третий путь. Белая Гора — древнее, нейтральное поселение отшельников и мудрецов, не признающих ни церковь, ни волхвов. Интересно. Очень интересно. Дубослав мог стать… полезным. Или опасным.
Игнат откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора — холодным, бесстрастным, вечным. Но за этим фасадом кипела работа. Анализ. Прогноз. Планирование.
Дверь в скрипторию скрипнула. Вошёл человек в простой монашеской рясе, но с умными, быстрыми глазами алхимика. Это был брат Феофан, главный по… особым проектам. Он отвечал за Реликварий.
— Владыко, вы звали?
— Да, Феофан. Реликварий. Его состояние.
Брат Феофан, не смущаясь, подошёл к столу. Он знал, что здесь, в этой комнате, можно говорить о вещах, за которые на поверхности сожгли бы без суда.
— Готов, владыко. Камеры стабилизированы. Двенадцать замков отлажены, механизмы смазаны, рунические цепи активны. Он может вместить… почти всё. Но… — он запнулся.
— Но? — мягко подбодрил его Игнат.
— Для удержания такой сущности, как Велика, даже раздробленной… нужен якорь. Не внешний. Внутренний. Часть её же души. Или нечто, что с ней неразрывно связано. Иначе её сознание, даже заточенное, будет пытаться собраться, вырваться. Это как пытаться удержать воду в решете.
Игнат кивнул. Он это предполагал.
— Артефакт её Гнева, вероятно, уничтожен, — сказал он. — Скорбь… она пока в Белоозере. И Сила… её местонахождение неизвестно. Якорь найти будет сложно.
— Есть иной вариант, — осторожно сказал Феофан. — Живой якорь. Тот, с кем она связана кровно или душевно. Но таких, я полагаю, не осталось.
«Кровно…» — мысленно повторил Игнат. Сестра Велики умерла тысячу лет назад. Других родственников… Но что, если связь не кровная? Что, если… эмоциональная? Тот, кто вызвал в ней сильное чувство? Ненависть? Любовь? Жалость?
Мысль была интересной, но пока бесполезной.
— Продолжайте готовить Реликварий, брат Феофан. Якорь… мы найдём. Или создадим.
Алхимик поклонился и вышел, оставив Игната с его мыслями и тремя свитками.
Архимандрит встал, подошёл к одной из стен скриптории. Она была покрыта огромной картой, начертанной прямо на штукатурке. Не картой дорог или стран. Картой сил. Центр — столица, Храм Света. От неё лучами расходились линии влияния. На юг и восток — стабильно, под контролем. На запад — слабее, там ещё были сильны пережитки старых культов. На север… север был похож на раковую опухоль. Клубок пересекающихся, спутанных линий. Болота. Леса. Белоозеро. Белая Гора. И дальше — пустое, белое пятно с одной-единственной меткой в самом центре: Ледяная Башня. Кощей.
Игнат взял тонкую кисть и небольшой сосуд с киноварью. Он поставил точку у Седым Холмов — провал. Красный, как кровь. Потом провёл линию от этой точки на север, к Белоозеру. Пунктиром. Путь Велики.
— Кащей ждёт её, — прошептал он. — Он — магнит для её Силы. Он нужен ей, чтобы стать целой. И она нужна ему… почему? Чтобы вырваться из своей темницы? Или чтобы… поглотить её силу и стать ещё сильнее?
Он поставил ещё одну точку у Белоозера — синим, цветом воды и слёз. Скорбь.
— Они пойдут друг к другу, — продолжил он свои размышления вслух, но для самого себя. — Как два полюса. Велика — к своей утраченной части. Кащей — к источнику силы, который может его освободить. Их пути пересекутся. И в точке пересечения… — он поставил третью точку, между Белоозером и Ледяной Башней. Чёрную. — …будет решающая битва. Или слияние.
Он отложил кисть. Его план, пошатнувшийся было после провала у часовни, снова обретал чёткость. Да, он не получил Гнев. Но Гнев, возможно, и не был нужен. Он был самым шумным, самым опасным. Пусть он уничтожен. Пусть Велика идёт дальше, ослабленная, отравленная потерей. Пусть идёт к Кащею. А он, Игнат, подождёт. Как хищник, терпеливо караулящий у водопоя, когда две сильные антилопы сойдутся в схватке за воду.
— Мы подберём то, что останется, — закончил он свою мысль. — Ослабленную богиню. Или смертельно раненого Кощея. Или обоих. Реликварий жаждет жильцов.
Он вернулся к столу, взял чистый лист пергамента, чернила, гусиное перо. Продумал каждое слово. Потом начал писать. Обращаясь к Святославу.
«Возлюбленный во Христе отец Святослав…»
Он диктовал ровным, бесстрастным голосом, хотя в комнате, кроме него, никого не было. Он просто привык так делать.
«…получил твоё донесение. Скорблю о павших братьях наших. Молитвами своими упокою их души…»
Ложь. У него не было времени молиться за души каких-то солдат. Они были расходным материалом. Но формальности требовали таких слов.
«…прошу тебя, не оставляй усилий. Прояви милосердие к падшим, но будь бдителен к козням лукавого…»
«Будь бдителен». Ключевая фраза. Она означала: не доверяй никому. Даже тем, кто кажется союзником.
«…цель твоя, именуемая Великой, есть ключ к пониманию скверны, поразившей наши земли. Ты должен следовать за ней. Наблюдать. И если представится возможность…»
Он сделал паузу. Взглянул на брата Феофана, который снова вошёл, чтобы забрать какие-то бумаги. Игнат кивнул ему, давая знак подождать. Потом, уже шёпотом, как будто делясь великой тайной (хотя в комнате были только они двое), продиктовал:
— Вставь стандартную фразу номер четыре.
Брат Феофан кивнул, взял перо и на свободном поле свитка аккуратным, мелким почерком вписал: «…приоритетом является захват живой, с минимальными повреждениями, для последующего изучения в условиях контролируемой среды. Убийство допустимо только в случае непосредственной угрозы твоей жизни или жизням подчинённых.»
Стандартная фраза номер четыре. Она была во всех инструкциях, касающихся поимки «особых объектов». Никакой эмоциональной окраски. Чисто техническое указание.
— Отправь с тем же гонцом, что принёс донесение от Лютобора, — сказал Игнат. — И добавь награду для отряда — двойное жалование за месяц. Чтобы мотивация была.
Феофан поклонился, взял готовый свиток и вышел, чтобы запечатать его личной печатью архимандрита.
Игнат остался один. Лунный свет из хрустальной линзы упал прямо на его стол, выхватывая из темноты только его сложенные руки и три свитка. Он сидел неподвижно, слушая тишину скриптории. Тишина здесь была особой. Она не была пустой. Она была насыщена знанием. Знанием, которое могло спасти. Или уничтожить.
Потом он поднялся и подошёл к дальней стене комнаты. Там, за рядом стеллажей с древнейшими, запретными трактатами, была дверь. Не деревянная. Каменная. Огромная, грубо вытесанная плита, вставленная в стену. На её поверхности не было ни ручек, ни замочных скважин. Только двенадцать углублений, расположенных по кругу. Каждое — уникальной формы, словно отпечаток какого-то невиданного ключа.
Реликварий. Не просто саркофаг. Тюрьма для богов. Или для того, что от них осталось.
Игнат положил ладонь на холодный камень. Камень был живым. Не в смысле биологии. Он вибрировал. Слабо, почти неуловимо. Как сердцебиение спящего гиганта. Он чувствовал эту вибрацию через кожу.
— Скоро, — прошептал он двери. — Скоро ты получишь своего первого жильца. А может, и не первого.
Он прислушался. Из-за двери, сквозь толщу камня, доносился звук. Глухой, мерный, мощный.
Стук.
Раз.
Два.
Как сердцебиение.
Нет, не как. Это и было сердцебиение. Того, что уже спало внутри. Или того, что должно было туда попасть.
Игнат убрал руку. Вибрация прекратилась. Стук затих.
Он повернулся и пошёл к выходу из скриптории. Его работа на сегодня была закончена. План приведён в движение. Фигуры на доске — Святослав, Велика, Кащей, Родогост, даже беглый Дубослав — все двигались по заданным траекториям. Он, Игнат, был игроком, который видит всю доску. И он был уверен, что выиграет эту партию.
Потому что он играл не за веру. Не за власть даже. Он играл за знание. А знание — самая страшная сила из всех. Оно бесстрастно. Оно беспощадно. И оно никогда не проигрывает.
Он вышел, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь скриптории. Лунный свет, льющейся через линзу, остался внутри, выхватывая из мрака лишь пустой стол, три свитка и огромную каменную дверь с двенадцатью замками.
А за дверью, в абсолютной тишине и темноте, снова раздался стук.
Раз.
Два…
Как будто что-то огромное и древнее потянулось во сне, и его сердце, замурованное в камне, отозвалось на зов того, что шло к нему издалека. На зов богини, потерявшей свой гнев. И на зов архимандрита, который уже видел её в одной из двенадцати камер своего Реликвария.
Игра продолжалась. И все, даже сам Игнат, были в ней пешками. Но некоторые пешки считали себя королями.