Деревня на Седых Холмах. Утро после ночи.
Рассвет пришёл не как освобождение, а как обвинитель. Бледный, холодный свет выхватывал из полумрака последствия ночного безумия. Не битвы — бойни. Хотя и то, и другое.
Святослав стоял на площади, у подножия ещё тлеющей груды камней, что была когда-то часовней. Воздух пах гарью, кровью, мочой и ещё чем-то — сладковатым, гнилостным запахом разлагающейся магии. Это было похоже на вонь от вскрытой древней могилы.
Его люди, десять стражников, были живы. Четверо — легко ранены, ушибы, порезы. Двое — тяжелее, переломы, но не смертельные. Трое были убиты. Не беломорцами. Оборотнями. Их тела нашли на опушке — разорванные, с перекушенными глотками. Ещё одного, юного Федота, заживо затянуло в размягчившуюся землю, когда та внезапно пришла в движение. Его так и не нашли.
Со стороны беломорцев потери были страшнее. Семь человек убито — в основном стражниками в самозащите. Пятеро ранены. Трое сгорели в часовне, включая самого Онуфрия — их обугленные останки извлекли из-под завалов. Дети и женщины, запертые в избах, отделались испугом. Они выходили теперь, бледные, молчаливые, и смотрели на руины своего «святилища» пустыми глазами.
И оборотни. Трое убито. Двое сгорели в часовне, пытаясь, видимо, добраться до Велики. Третьего нашли с переломанным позвоночником — словно кто-то огромный схватил его и переломил пополам. Это была работа Зыбуна, но никто, кроме Святослава, догадаться не мог.
Святослав чувствовал себя разбитым. Не физически — душевно. Он пришёл с милосердием, с желанием понять и помочь. А устроил… это. Он был командиром. Он отдавал приказы. И эти приказы привели к смерти.
Лютобор подошёл к нему. Сотник был грязен, в крови (не своей), его кафтан порван в нескольких местах. Его единственный глаз, уставший и озлобленный, смотрел на священника без прежнего, хоть и скупого, уважения.
— Подсчёт закончен, батюшка. Итог: три наших, семь ихних, трое оборотней. Не считая сгоревших и пропавшего. — Он плюнул. — Хорошее «милосердие». Прямо по-евангельски: «Не мир принёс я, но меч».
— Не говори так, — тихо сказал Святослав. — Они были фанатиками. Они напали первыми.
— Они были заражёнными, — поправил Лютобор. — И мы эту заразу не вылечили. Мы её… потревожили. И она вырвалась наружу. Вон. — Он кивнул в сторону леса, куда ушла Велика. — Теперь она где-то там. Раненая. И злая. Или что там у неё вместо злости.
— Нужно найти её, — сказал Святослав, но в его голосе не было уверенности.
— Найти? — Лютобор засмеялся коротким, сухим смехом. — Чтобы что? Продолжать «исследовать»? Она нам трёх человек стоила, батюшка! Она тут целую часовню… ну, я не знаю, что она с ней сделала. Но это было не огнём. Это было нечто. И ты хочешь снова сунуть голову в пасть этому нечто?
— Мы должны помочь ей, — упрямо повторил Святослав. — Она — ключ ко всему этому. К болезни забвения. К оборотням. Ко всему.
Лютобор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты и правда веришь в это? Владыко Игнат сказал тебе, что она — ключ. И ты проглотил. А я скажу тебе другое. Она — болезнь. И лучший способ лечить болезнь — не изучать её, а выжигать калёным железом. Пока она не сожрала тебя и твоих людей.
Они бы поспорили ещё, но к ним подошёл один из стражников, ведя под руку раненого беломорца. Это был тот самый старик, с которым они разговаривали у костра накануне — не Онуфрий, другой, помоложе. У него была страшная рана на животе — его, видимо, зацепила алебарда. Он был бледен как смерть, но ещё дышал.
— Он хочет говорить с вами, отец, — сказал стражник. — Требует.
Святослав опустился на корточки рядом с умирающим. Тот смотрел на него мутными глазами, в которых плавал предсмертный блеск.
— Священник… — прошептал старик. — Ты… хотел… милосердия…
— Да, — сказал Святослав, беря его холодную руку. — Я хотел помочь.
— Мы… мы давали им забвение… — старик закашлялся, и на его губах выступила розовая пена. — Как ты… хотел… милосердие… Освобождение от… памяти… от боли…
Святослав почувствовал, как у него холодеет внутри.
— Что вы давали? Кому?
— Всем… кто просил… — старик улыбнулся, и улыбка была ужасной. — Старая… женщина… год назад… научила… ритуал… с зубами… с мёдом… Забыть… чтобы не болело… А потом… она сказала… если придут другие… с крестами… они отнимут наше забвение… вернут боль… нужно… защищаться…
Святослав отшатнулся, будто его ударили. Старая женщина. Волхв. Родогост или его агент. Они не просто использовали болезнь. Они создали её здесь. Исказили её. Сделали инструментом контроля. И убедили этих людей, что церковь пришла отнять у них это «освобождение». Они обрекли их на смерть, сыграв на их же страдании.
— Где она? Та женщина? — спросил он, но уже знал ответ.
— Ушла… — выдохнул старик. Его взгляд начал расфокусироваться. — Сказала… мы — семена… чистой… земли… а вы… сорняки… — Он вздрогнул, его тело выгнулось в последней судороге, потом обмякло.
Он умер.
Святослав сидел на корточках, не в силах пошевелиться. В его голове звучали слова умирающего: «Как ты хотел… милосердие…»
Он хотел милосердия. А они… они давали забвение. И он, Святослав, пришёл со своими солдатами, чтобы отнять это забвение. В их глазах он был не спасителем, а палачом. Тёмным рыцарем, несущим назад всю боль, от которой они так старались избавиться.
Он поднялся. Его лицо было пепельным.
— Ты слышал? — спросил он Лютобора.
— Слышал, — коротко ответил сотник. — Их обманули. И нас использовали. Классика.
— Мы… мы убили невинных, — прошептал Святослав.
— Невинных? — Лютобор повернулся к нему, и в его единственном глазе вспыхнул огонь. — Невинные не воюют с вилами против солдат в доспехах, батюшка! Невинные не сжигают свои же часовни с людьми внутри! Они были одурачены, да. Но они выбрали свой путь. Они выбрали забытье вместо жизни. И заплатили за это. Как и мы.
— Я должен был понять! Должен был… — Святослав не закончил. Что он должен был? Прочесть их мысли? Увидеть игру, которая велась над их головами?
— Пора принимать решение, — холодно сказал Лютобор. — Раненая тварь ушла в лес. Мы можем её преследовать. Или можем вернуться с отчётом. Но сидеть здесь и грызть себя — бесполезно.
Их спор прервал конный гонец. Он подъехал к деревне на взмыленном коне, соскочил с седла, отыскал глазами Святослава и Лютобора.
— Отец Святослав! Сотник Лютобор! Приказ от владыки Игната!
Он протянул два небольших, запечатанных воском свитка. Один — Святославу. Другой — Лютобору.
Святослав сломал печать. Внутри был краткий, чёткий приказ, написанный каллиграфическим почерком одного из писцов Игната.
«Возлюбленному во Христе отцу Святославу. Получил донесения. Сожалею о потерях. Подвиг ваш в служении Господу и защите паствы от скверны будет воспет. Да упокоит Господь души павших. Что касается источника скверны, именуемого Великой, приказываю: продолжайте изыскания. Найдите её. Проявите милосердие, если возможно. Но будьте бдительны. Первостепенной задачей является захват и изучение. Служитель Божий, Архимандрит Игнат.»
В конце, почти незаметно, мелким почерком была вписана фраза: «…приоритетом является захват живой для последующего помещения в Реликварий…»
Святослав перечитал эти строки несколько раз. «Захват». «Реликварий». Слова звучали сухо, бесстрастно. Как инструкция по отлову опасного зверя. Ни слова о её душе, о её страдании. Только «изучение». «Захват».
Лютобор прочёл свой приказ. Его лицо не выразило ничего. Он свернул свиток, сунул за пазуху.
— Меня отзывают в столицу. Для отчёта. Тебе приказано продолжать, — сказал он Святославу. — Ну что, батюшка? Будешь ловить богиню для клетки своего владыки?
— Я… я должен выполнить приказ, — сказал Святослав, но голос его был пустым.
— Конечно, должен, — усмехнулся Лютобор. — Все должны. Я должен ехать и отчитываться, как мы устроили резню. Ты должен идти в лес и искать ту, что устроила нам эту резню. Все при своих ролях. — Он подошёл к своему коню, начал проверять подпруги. — Только помни, священник. Она ранена. Но раненый зверь в десять раз опаснее. Особенно если этот зверь помнит, как его предали.
— Я не предавал её, — сказал Святослав.
— Нет? — Лютобор обернулся. Его шрам на щеке дернулся. — Ты пришёл сюда от имени Церкви. Церкви, что веками охотится на таких, как она. Ты можешь говорить о милосердии сколько угодно. Но для неё ты — просто ещё один охотник. С более мягким голосом, но с такой же сетью в руках.
Он вскочил в седло, взял вожжи.
— Удачи тебе, отец Святослав. Постарайся не закончить как Федот. Или как те трое в лесу.
Он хлестнул коня, и тот рысью понёс его прочь от деревни, по дороге на юг, к столице.
Святослав остался стоять один посреди площади, заваленной трупами и пеплом. Его люди смотрели на него, ожидая приказа. Выжившие беломорцы молча копошились у своих изб, собирая пожитки, хоронить ли своих мертвецов или просто бежать из этого проклятого места.
Он сжал в руке свиток Игната. Бумага хрустела. «Захват». «Реликварий».
Он поднял глаза на лес. Туда, куда ушла Велика. Туда, где, возможно, скрывалась не просто «скверна», а живое существо, пережившее предательство, плен, потерю части себя. Существо, которое только что стало свидетельницей того, как его единственный шанс на целостность был превращён в пепел.
Может, Лютобор прав. Может, он, Святослав, просто охотник с мягким голосом.
Но что, если нет? Что, если он действительно может помочь? Не поймать, а… защитить? От других охотников. От Родогоста. От самого Игната.
Мысль была еретической. Безумной. Но она засела в его мозгу, как заноза.
Он повернулся к своим стражникам.
— Хороните павших. Помогите раненым — и нашим, и… местным. Затем двинемся в лес. Искать следы. Но помните: мы ищем не для того, чтобы убить. Мы ищем, чтобы понять. И, если сможем, — помочь. Всякого, кто нарушит этот приказ, ждёт суд.
Солдаты переглянулись. Они были воинами, привыкшими к чётким приказам: «убей», «возьми», «охраняй». «Помоги» и «пойми» были для них новыми категориями. Но они кивнули. Он был их командиром.
Пока они занимались похоронами, Святослав подошёл к месту, где они нашли тела убитых оборотней. Он хотел понять, что это за существа. Вблизи они были ещё страшнее — полулюди-полузвери, с клыками и когтями, но в чертах их лиц читалось что-то человеческое, искажённое болью и яростью. Он наклонился, чтобы осмотреть одного. И заметил на его поясе маленький, чёрный, похожий на семечко кристалл. Он поднял его. Кристалл был холодным и… пульсировал. Слабо, как далёкое сердцебиение. Он почувствовал от него зловещую, притягательную энергию. Это была не природная магия. Это было что-то древнее и тёмное. Кащей.
Он сунул кристалл в карман, чувствуя, как от него мурашки бегут по коже.
Внезапно он услышал за спиной шаги. Обернулся. К нему подходил Лютобор.
Сотник остановился в двух шагах. Он был без коня.
— Забыл кое-что, — хрипло сказал Лютобор. Он вытащил из-за пазухи небольшой, засаленный мешочек, бросил его Святославу.
Тот поймал на лету. Мешочек был лёгким.
— Что это?
— Соль. И перец. Немного, — сказал Лютобор, не глядя на него. — В тех болотах, куда ты, видимо, собрался, еда может быть… непредсказуемой. Чтобы не отравился, батюшка. Тебе ещё предстоит долгая дорога. И много решений принимать.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Лютобор, — окликнул его Святослав. — Спасибо.
Сотник остановился, но не обернулся.
— Не за что. Просто… не становись таким же, как они. Как те, кто охотится на чудесное, чтобы посадить его в клетку. Или сжечь на костре. — Он вздохнул. — Потому что однажды ты можешь проснуться и понять, что сам стал чудовищем, которое всегда ненавидел.
И он ушёл, его фигура скоро скрылась за поворотом дороги.
Святослав стоял, сжимая в руке мешочек с солью и перцем. Простой, человеческий жест. От человека, который всего час назад обвинял его в слабости. Возможно, это было не примирение. Возможно, просто знак того, что в этой мрачной игре ещё оставались оттенки, не укладывающиеся в чёрное и белое.
Он сунул мешочек в карман рядом с кристаллом. Два предмета. Один — тёмный, пульсирующий злом. Другой — простой, житейский, человеческий. Как два полюса того пути, что лежал перед ним.
Он посмотрел на лес. Велика была там. Раненая, одинокая, лишённая части себя. И он, Святослав, священник, должен был найти её. Но теперь вопрос был не в том, как найти. А в том, зачем.
«Захват», — говорил приказ.
«Защита», — шептало что-то внутри.
А пока его люди заканчивали хоронить мёртвых, и солнце поднималось выше, разгоняя ночной холод, но не касаясь того холода, что поселился в его собственной душе.