Владислав Александрович Чернушенко, Георгий Васильевич Свиридов, Валерий Александрович Гаврилин.
Фото: интернет...
Двадцать восьмое января – день тяжёлый.
В этот день скончался основатель новой российской столицы император Пётр Великий.
В этот день отдал богу душу лауреат Нобелевской премии Иосиф Александрович Бродский, порывался вернуться в родной город и не смог, о причинах написано много…
В этот день умер великий русский композитор Валерий Александрович Гаврилин, едва ли не сосед Бродского, но в Ленинграде они жили в разные годы, разные – противоположные – имели и взгляды на жизнь…
Сегодня же пришла печальная весть: на девяносто первом году скончался Владислав Александрович Чернушенко, Народный артист ССCР, бывший ректор консерватории, бывший художественный руководитель и главный дирижёр академической хоровой капеллы, великий интерпретатор музыки Свиридова, Гаврилина, других вершин классического, духовного содержания, один из столпов Русского Мира в его незримых проявлениях...
Эти имена причудливо, как и в жизни, переплетаются в моих заметках (Сухая гроза. Вологда, "Арника", 2018; Добавленное время. Белов и Гаврилин. Вологда, «Родники», 2023). Чтобы не утомлять читателя, ошеломлённого вступительным сообщением, беру более-менее связный, без сокращений, отрывок,
начинается рассказ с московской (1984 год) премьеры «Скоморохов», вокально-симфонического повествования композитора Валерия Гаврилина (стихи Вадима Коростылёва).
… Томашевской, первой музыкальной наставнице, как в школе, пришлось спасать Гаврилина в трудную минуту. Дёргала его, тринадцатилетнего, за рубашку, чтобы не обидел доцента Ленинградской консерватории Ивана Михайловича Белоземцева, чтобы не настаивал: «может быть, вы не всё поймёте в моих нотах, не так трактуете». Белоземцев тогда, в Вологде, в белом особнячке около Базара, в музыкальном училище, засмеялся, поднял руки, велел ехать учиться в Ленинград...
Валерий Александрович Гаврилин, Татьяна Дмитриевна Томашевская.
Вологда, 1982.
Фото: Абрам Наумович Бам.
Теперь «...исчез Валерий Александрович, не знаю и где. Наталия Евгеньевна, жена, волнуется: он себя неважно чувствует. Я пошла в фойе: его там и не видно! Толпа! Я тихонечко подошла, за руку дёргала-дёргала, и всё-таки мы с ним вышли. Он мне вечером: «Вы меня спасли!»
(моя видеозапись. 1999 год – А.А.)
Автор аннотации компакт-диска («Композитор». С.-Пб, 2003) Александр Харьковский писал:
«Вот начальные стихи «Скоморохов»:
Давай, скоморох, про своё голоси, / Про то, как убили смех на Руси.
В одной фразе плач и смех – это очень в духе музыки Гаврилина.
Ну, а слушатель, живший в России в 1976 году (год публикуемой на диске записи – А.А.), хорошо ощутит, что могла означать эта фраза, что может повлечь для её авторов исполнение такого сочинения – мороз по коже!..
Думаю, такой художественный эффект был авторами тоже предусмотрен. Результат не замедлил себя ждать: «Скоморохи» были официально запрещены...
Воистину музыка Гаврилина стала для поколений 60-80-х в России – не «рупором», нет – скорее, почти «самиздатом» (если иметь в виду под самиздатом не просто запретную литературу, но произнесение вслух того, чего и сказать нельзя и что по произнесении становится важным интимным знанием, связывающим родных по духу людей). Именно такие произведения в литературе (подразумевается Солженицын и подобное эмигрантское отребье – А.А.), в кино, в живописи образуют собой, как выясняется теперь, важнейшую часть отечественной классики ХХ века...
Эти сочинения – как и положено классическим – в иные моменты предстают вдруг остросовременными, говорящими нам и о нас то, что мы сами ещё не успели осознать и сформулировать».
Гаврилин катался бы от смеху по всей квартире: нашёл-де общий язык с «пятой колонной»!
Смех продлевает жизнь, но автор аннотации забыл, что Гаврилин уже не засмеётся, опровергать не будет, городил на него «как на мёртвого»: из советского Гаврилина скроил забубённого диссидента; в большом цикле радиопередач Харьковский перекроил в таком же фасоне и весь «красный» период жизни России.
Автор плакатного текста «Скоморохов» – Вадим Николаевич Коростылёв, он и увлёк Гаврилина, не чуравшегося подобной словесной вольтижировки в своих упражнениях; поэзии здесь немного, вроде подобных перлов:
Бойся хулителей! Бойся ласкателей!
Всех их на свору, поэтов, писателей!
Ранее «Скоморохов» представили в Ленинграде, в Большом зале филармонии имени Шостаковича. Гаврилин получил среди прочих телеграмму:
«Дорогой Валерий. Это потрясение удивительное, полное бесконечной красоты и таланта. Финал просто гениален. Великолепен Федосеев. Счастлив, что являюсь Вашим современником. Всегда Ваш Микаэл Таривердиев».
...Может быть, если находила блажь постигнуть Гаврилина, а не Шнитке, диссиденты (речь не о Таривердиеве) слушали «Скоморохов», трактуя сочинение наоборот, шиворот-навыворот, как пародию, вот-де какого дурака сваляли их отцы-матери в 1917-м году, и если не их дети-внуки теперь у власти, то пропади оно всё пропадом!
Автор музыки «Скоморохов», как миллионы советских людей, считал Советскую власть своею и в мыслях, не в пример Белову, не покушался на её устои, наоборот, чуть забежал вперёд в творческом рвении. Что взять с автора двадцати восьми лет? Столько было Гаврилину в 1967 году...
В 1996 году Гаврилин рассуждал:
«Работая над «Скоморохами», я и старался сказать правду, сколько я её знал и сколько я её чувствовал. Я не люблю, как делают сейчас многие, рассказывать о том, что запрещалось, что не запрещалось.
Любому художнику всегда приходится сталкиваться с властями, начальниками независимо от строя. Какое бы устройство ни было – монархия, демократия или социалистический строй, – всё равно за что-то будут бить обязательно...
Для меня сам народ представлялся в виде огромного, великого скомороха, у которого смех сквозь слёзы...
И далее у меня в скоморохов обращаются все люди, которые так или иначе являли миру какие-то открытия правды. Это и портреты композиторов Модеста Мусоргского, Дмитрия Шостаковича, моего учителя и друга Георгия Свиридова. <…>
Из прошлого надо извлекать уроки, но его нельзя шельмовать, нельзя его уничтожать и нельзя над ним издеваться. <…>
злое и доброе так сплавлены и переплетены, что, шельмуя злое, можно убить и доброе, заодно освистав целое поколение своих предков, которые душу свою вкладывали в жизнь».
В. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Яков Бутовский («Этот удивительный Гаврилин». С.-Пб, «Нева», 2002), как и Александр Харьковский, стараясь подать Гаврилина в ультралиберальном звучании, добавил в названный ряд – к Мусоргскому и Свиридову! – бардов-менестрелей Окуджаву и Галича. Отношение Гаврилина к Шостаковичу известно...
Нет бы публике нынешней рассуждать просто: в 1960-е царя не жаль было никому, иные, кому жаль, обретались далеко, в Париже, теперь мода пошла такая, диктуемая нуворишами: всем жаль...
Однако, гибелью царя Советскую Россию – не зачеркнуть.
И коллективизацией – не зачеркнуть: не провидение спасло мир от фашизма, спас Европу и её окрестности советский колхозный хлеб!
Отняли у своих людей и продали хлеб Европе, накупили тракторов, автомобилей, паровозов, настроили заводов, – всё для того, чтобы через десяток лет отбиться от той же проклятой хищной Европы, так что людские потери в ходе индустриализации, коллективизации логичнее относить к военным потерям...
Что говорить про московский или питерский «мыслящий тростник», если в родимой Вологде, в которой не особо выгодно крениться под ветрами эпох, самые чувствительные моменты истории описывают в большинстве случаев согласно господствующему мнению.
Прочтут когда-нибудь и приговор себе:
Nos nihil magni fecisse, sed tantum ea, quae pro magnis habentur, minoris fecisse.
Мы ничего не сделали великого, но только обесценили то, что считалось великим.
Декабрь 1984 года, Пятый съезд Союза композиторов РСФСР. Внешне всё выглядело пристойно, до горбачёвской «оттепели» оставалось пережить зиму. Блажен, кто умер той зимой...
На трибуне рослый, поджарый муж балерины Майи Плисецкой, он же Первый секретарь Союза Родион Щедрин:
«...Мы вновь горделиво осознали, какими богатствами одарила нас история народа. То, что сегодня, в конце ХХ века, можно слышать народную песню в её живом, первозданном звучании, само по себе великое и счастливое чудо. Ведь во многих странах фольклор под натиском музыкального ширпотреба уходит в музеи, в безмолвные каталоги и сборники, пылящиеся на полках библиотек, становится не более чем воспоминанием».
Упомянут учитель Гаврилина – выдающийся ученый-фольклорист Феодосий Антонович Рубцов. Мелькнул и Гаврилин, в связи с тем, что в его «Перезвонах» «...просматриваются элементы сюжетности и театрализации». Только-то...
Щедрин сказал, какого подобия музыки слышать не надо бы.
«Водопад лжемузыки обрушивается на нас повсюду, затопляя огромные концертные залы и открытые стадионы, оглушая посетителей дискотек и ресторанов, безвинных путешественников и отдыхающих на курортах. Загрязнение звуковой среды – вещь далеко не безобидная и в духовном и даже в физиологическом отношении… Не буду останавливаться на серьёзных шагах, которые предпринимаются за последнее время на государственном уровне в сфере концертной деятельности и музыкальной пропаганды. Думаю, что с их помощью удастся, наконец, обуздать вокально-инструментальный бум, утихомирить воинствующих графоманов и неучей».
Как бы не так! Шла «...форсированная, почти на государственном уровне пропаганда антикультуры...» – писал Василий Иванович Белов.
В. Белов. «Раздумья на родине». «Современник». Москва, 1986.
Что уж прикрываться словом «почти»: пропаганда, худая ли, хорошая ли, всегда в руках государства, иначе ему – карачун!
Внучка «красного графа» Толстого – Татьяна в «Московских новостях» обозвала Белова человеконенавистником...
А каким «человеконенавистником» бывал Георгий Васильевич Свиридов!
«...В спорах Георгий Васильевич порой демонстративно нетерпим к чуждым ему эстетическим тенденциям и модам. Не щадя авторитеты, он готов развенчать самые общепризнанные ценности. <...>
Нередко в своих дерзких отрицаниях мой собеседник заходит слишком далеко, и тогда кажется, что в глубине души он сам ощущает их преувеличенность <...> К числу творческих противников Свиридова принадлежат, конечно, не только академисты и псевдоноваторы, но и <… > поставщики пошлой развлекательной продукции, отравляющей массовый музыкальный быт. <… > однажды, шутя, он представлял себя в роли неумолимого председателя воображаемого музыкального «ревтрибунала», где судят бессовестных халтурщиков-отравителей. Их, конечно, приговаривают к высшей мере наказания. «К стенке их! К стенке!» – гласит беспощадный вердикт…»
И. Нестьев. «Музыкальный мир Георгия Свиридова». Сост. А. Белоненко. «Советский композитор». Москва, 1990.
Смущённый вкусами Свиридова, Израиль Владимирович Нестьев, вероятно, в душе был полностью согласен с ним и завидовал ему, стоявшему на позициях здравого смысла, а внешне, увы, он был из другой партии, тонко чувствовал время...
Щедрин, расходясь показным гневом, читал доклад (разумеется, писали клерки, пройдохи, знали, что и как надо сказать):
«В прошлом году мне <…> довелось побывать на ежегодном песенном телеконкурсе в Мюнхене – одном из самых престижных в эстрадном мире. <…> и песни, и певцы, и аранжировки, и оркестр – всё оказалось очень заурядным <…> Аналогичное впечатление художественной пустоты, серости оставил и последний песенный фестиваль в Сан-Ремо <…>
Зарубежным фирмам попросту невыгодно допускать нашу песню в свою среду влияния как по идейным, так и по коммерческим соображениям».
Почему же в 90-е стало возможным всю музыкальную составляющую теле- и радиоэфира России отдать «антимузыке», своей и западной? Ищи опять же «коммерческие соображения», и не только...
«Музыку за человека, помимо человека, способен сочинить, инструментовать, исполнить синтезатор. Купите такого музыкального робота (промышленное производство их, например, в Японии лихо налажено) – он преподнесёт вам любой ритмический рисунок, вплоть до сольной импровизации, гармонизирует последовательность звуков, сочинит множество вариаций, «освежит» бас, раскрасит тембрами. Всё это, к тому же, запомнит и запишет на нотной бумаге».
Р. Щедрин. «Музыка России», М., «Советский композитор», 1988.
Гаврилин подпрыгнул от восхищения и заплясал, представляя, как пляшет и Свиридов, в валенках, в деревянном подмосковном домике, где они с Эльзой Густавовной снимают дачу. Пляшет, если читал в ту минуту доклад Щедрина, добавляя краткие, смачные слова.
Зачем деньги изводить на покупку роботов, в шутку или всерьёз упомянутых Щедриным?! Музыкальные роботы, халтурщики-отравители, которым пора стать «к стенке», – в зале сидят дружными рядами, многих публика в лицо знает... Вспомнился и лозунг кабаков Дикого Запада: «Не стреляйте в пианиста – он играет как умеет!»
Вот что в докладе съезду Щедрин должен был твердить раз семь!
Гаврилин в 1983 году писал в газете «Советская Россия»:
«учили нас нашему делу <...>, чтобы заделали мы наконец ту брешь, которая в течение нескольких веков отделяла <...>народ <...> от профессионального музыкального творчества <...>
вижу пустующие залы в концертах современной музыки,
мне снятся руки, выключающие радио, когда звучит современная соната или симфония,
меня преследует недоумённый слушательский вопрос: «Чем вы, серьёзные композиторы, занимаетесь?»
Домашняя заготовка статьи, прозвучи она в докладе на всероссийском съезде, была бы ого-го:
«Много вы, композиторы, о себе воображаете!
Даже сам Моцарт был амудей, так неужели вы думаете, что вы лучше?»
«...во имя доброй, общительной, располагающей к братству музыки надо отказываться и от материальной роскоши, и от раздутого послужного списка. <...>
сфера художественного творчества бывает окружена нечистотами, где воинственно сияют непомерное самолюбие, корысть, зависть, стяжательство, лесть, непомерно раздутые амбиции…»
В. Гаврилин. «О музыке и не только…»
Кто же после этого станет дружить с Гаврилиным, кроме Свиридова?!
Георгий Васильевич наплясался, взял в руки заветную тетрадь:
«Стоящие во главе Союзов композиторов Хренников, Щедрин, Петров и некоторые другие «царьки» – люди, развращённые самовластьем, своим исключительным, надгосударственным, надпартийным положением.
Они научились <…> ловко, умело водить за нос государственных и партийных чиновников самого высокого и даже высшего ранга, а чиновников чуть поменьше они сами снимают и назначают.
Это подлинные буржуа от коммунизма, попирающие всех, кто им неугоден».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба». Сост. А. Белоненко.
Свиридов с особым интересом наблюдал культурную жизнь Ленинграда, где в юности увлекался «левизной», где судьба довела до понимания, что «левизна» – путь разрушения искусства, путь в никуда.
Наблюдал и с ужасом отмечал, что нынешние поколения, увлечённые разрушением, не собираются взяться за ум, намерены пройти тот же путь до конца, – это непременно должно было звучать набатом в докладе, если бы говорил не «робот» Щедрин...
Георгий Васильевич записал в тетради в начале 1983 года:
«Вернулся из Ленинграда. Бойкот моей музыки печатью, находящейся под контролем [ленинградского отделения] союза композиторов…
Делегации людей: композиторы (в том числе молодые), артисты, жалующиеся на невыносимую обстановку, на травлю, унижения, невозможность исполнения музыки, бесконтрольную, злобную, беспощадную диктатуру мафии [Андрея Павловича] Петрова…
Это не просто борьба в Союзе композиторов – это вышло за пределы творческой организации и приобрело государственные формы.
К этой <…> борьбе подключили государственные и партийные организации, филармонии, газеты, журналы, учебные заведения <…>
Представить Русь и всё Русское в карикатуре, опошлить его, показать, как говорится, всему свету извечную неполноценность Русской жизни, Русской культуры и мысли, русского слова, карикатурность русской Души, грязность, неприглядность, тупость нашего народа.
Подобные взгляды не являются чем-то новым, открытием нашего времени – они существуют с давних пор <…> Это – Смердяков».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
Геннадию Белову, приятелю Гаврилина, внушал Свиридов мысль, очевидную не только Льву Толстому: если плохие люди объединяются, то и люди приличные должны поступить подобным образом и всыпать плохим; мысль проста, в жизни всё наоборот.
«...Мне также сильно понравились 4 хора Гаврилина «Перезвоны» <…> Это, знаете ли, – настоящее искусство, каким мы не избалованы теперь. Дай Бог здоровья Гаврилину, он нашёл себя и целеустремлённо работает <…>
обидно, что Вы как-то одиноко все (кого я знаю) живёте, разъединены, каждый сам по себе. Это очень затрудняет Вашу жизнь! Легко Вас – топтать!..
Так уже бывало <…> в 1930-31 г.г., когда лютовал РАПМ: Лебединский, Белый, Корев <…> И теперь – похожее время <…> (до воцарения мафии Горбачёва оставался год с небольшим – А.А.) ненависть к Русскому, желание его исковеркать, унизить, уничтожить даже!
Будьте очень серьёзны, ищите дружбы и опоры, иначе Вас, одинокого, сомнут, растерзают. Но будьте честными, не идите на компромисс с дурными людьми».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
В гостях у Гаврилина, играя с его сыном Андреем, Свиридов описывал ситуацию более простыми словами, а Гаврилин переводил их на литературный склад. Свиридов изрёк свой завет:
«Надо, надо сочинять, не бояться. Наша музыка – наше оружие. Пускай нас бьют, пускай мы погибнем в этой борьбе, но погибнуть мы должны с оружием в руках».
В. Гаврилин. «О музыке и не только...»
И это не было риторикой, злопыхательством, борьбой с ветряными мельницами. Теперь, опустя пору, видим, что Свиридов был прав.
К 70-летию Георгия Васильевича Свиридова его младший товарищ Валерий Александрович Гаврилин написал много пронзительных слов, весьма больно задевших самолюбие музыкального мира.
«Странный, одиозный. Примитивный. Не развивающийся. Отсталый. Вчерашний день. Национально-ограниченный... Это с точки зрения одних. Великий, прекрасный, могучий, неповторимый – это с точки зрения других...
Человек крупный, с тяжёлой поступью и прощупывающим тяжёлым взглядом. Во всём его облике есть нечто от крупного зверя (по Бунину), что отличает только очень породистых людей и является признаком сильно развитой первопамяти, способной не только обращаться глубоко вспять, но и предвидеть, заглядывать вперёд…»
В. Гаврилин. «Слушая сердцем».
И так далее, без всякого музыковедческого анализа, напускающего псевдоучёного тумана.
На первый взгляд непонятно, зачем к благолепным этим рассуждениям приложена картина драмы:
«Вечер. Снег сегодня не идёт. Сегодня будет лютый мороз. Сегодня ночью погибнут сады.
Сегодня ночью по всей России погибнут сотни престарелых, брошенных российских матерей, погибнут, отогреваясь на оледеневших камнях печей, которые некому истопить.
В кромешной тишине гулко взрываются рельсы. Стоят электрички. Голубыми сполохами зажигается то там, то сям хрустальный воздух – лопаются линии электропередач.
В избе тепло. Топилась печь, тихо играло радио; виделся большой многоярусный зал. Тускнели сусальные золотые завитки, покашливали нарядные, душистые зрители, звуки разложенных аккордов слетали со струн арфы, наслаждённо пели скрипки, и в прицельном пятне прожекторов худая стареющая (в черновике – еврейская – А.А.) женщина танцевала танец смерти… Скорей бы весна…»
В. Гаврилин. «Слушая сердцем».
Жгли Гаврилина слухи о смерти на «оледеневших камнях» шукшинской белозерской старушки Куделихи? Больше десяти лет прошло, Шукшин умер в 1974 году, Куделиха, почитавшая Василия Макаровича как найденного сына, вскоре за ним покинула свет...
Но и в 1985 году текст Гаврилина стал вызовом!
Племянник Свиридова – Александр Сергеевич Белоненко писал (новичку в мире музыки, потому видны пояснения) научному сотруднику Института Мировой литературы Сергею Ивановичу Субботину:
«Ваше письмо пришло в самый «кризисный» момент подготовки сборника, посвящённого 70-летию Г. В. Свиридова и обсуждению на секторе моего института (Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии – А.А.) (теперь бывшего).
Я выдержал тяжёлый бой в полном одиночестве, без всякой поддержки…
Так, статью В. А. Гаврилина <…> без смущения и без всяких доводов назвали «хулиганской». «Шовинизм», «религиозная пропаганда» и пр. милые определения так и сыпались как из рога изобилия.
В ультимативной форме потребовали убрать статью Гаврилина. Конечно, я отказался.
И в самый напряжённый момент произошло давно ожидавшееся мною событие. Ректор консерватории Чернушенко наконец пригласил меня возглавить кафедру истории русской и советской музыки.
Тут уж выражению злобы у моих бывших коллег не было пределов…
Бой вокруг моего сборника носил отнюдь не частный характер, за ним просматривается более глубокая и хорошо Вам понятная конфронтация сил. Имя Свиридова сегодня – в своём роде знамя в музыкальном движении, и как Вы догадываетесь, есть много людей, которые стоят под иными знамёнами по ту сторону баррикад…»
Г. Свиридов в воспоминаниях современников. Сост. А. Вульфов. «Молодая гвардия». Москва, 2006.
Свиридов выговаривается в заветной тетради:
«Если раньше призывали открыто к уничтожению Русской культуры, и надо сказать, уничтожены громадные, величайшие ценности, теперь хотят и вовсе стереть с лица земли нас как самостоятельно мыслящий народ, обратить нас в рабов, послушно повторяющих чужие слова, чужие мысли, чужую художественную манеру, чужую технику письма, занимающих самое низкое место».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
Кто же эти люди, страшные в намерениях и действиях?
Многих Свиридов знал, начиная с 30-х годов.
«Хотя бы Мейерхольд <…>, из еврея превратившийся в католика, из католика Карла Франца Казимира в православного с многозначительным именем Всеволод <…> Под руководством этого деятеля была предпринята попытка разрушения русского театра <…>, успешно довершаемая теперь его последователями типа: [Олега] Ефремова, [Анатолия] Эфроса, [Бориса] Покровского, [Юрия] Темирканова и др.»
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
Вот упомянутый Борис Александрович Покровский наябедал «перестройщикам», что в московском Большом театре ему не давали «...поставить «Берга – композитора, который <…> стал родоначальником музыки ХХ века, великого мастера, от которого и родились многие современные течения в музыке…»
«Наше наследие», № 6, 1988.
Фамилия Свиридова для весу, для рекламы, в списке редколлегии журнала «Наше наследие», но вряд ли с ним согласовывали текст для лукаво-лакового журнала, печатаемого в Англии.
Щелкопёры и со Свиридовым смели так обращаться, а уж он-то в долгу не оставался!
На «родоначальников» же, вроде Арнольда Шёнберга и Альбана Берга, также на их подражателей и последователей – Шостаковича и т. д. – у Свиридова был свой взгляд, в разные годы он размышлял:
«…Берг – разгул фрейдизма с его культом низменного».
«…Он явился продолжением вагнеровского оперного стиля <…>
Дальше этого пошло лишь повторение, смакование зла, смакование низменного, грязного, грязно-сладострастного, вонючего, пьяного, оборванного и т. д. У нас это обрело свою жизнь в опере [Шостаковича] «Нос» – карикатуре на столичную Россию, «Леди Макбет» [Шостаковича] – карикатуре на провинциальную, мещанско-народную Россию…».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
«…ХХ век только и занимался ниспровержением, но выдвинуть новый нравственный идеал <…> не смог!
Герой (человек) всё более и более мельчал, пока не превратился в куклу (Петрушка), в нравственных ничтожеств, наподобие персонажей опер Шостаковича или [оперы Берга]«Воццек».
Герой – нравственное ничтожество или преступник, а иногда и то и другое.
И самое главное, что ему никто не противостоит...»
Г. Свиридов. То же издание.
Не противостоит!
То есть, черти, описанные Шукшиным, как шли, так и идут в пустые ворота... Покровскому-чертяке хотя бы министр культуры СССР противостоял, ширял в него алебардой!
Петра Ниловича Демичева бывший главный режиссёр Большого театра пытался высмеять, вчерашних коллег полагал куклами:
«Понимаете, говорил министр, если бы вы поставили это в другом театре, было бы ничего, но Большой – особый театр (только что не сказал «придворный театр»), в Большом нельзя!
Вот я и работал в театре, где ничего нельзя, где ведущие певцы постоянно говорили, что петь композиторов ХХ века вредно для голоса (выделено мной - А.А.) <…>
Когда я говорил артистам, что в музыке не может быть «идеи», что музыка может быть только носителем эмоций, они <…> опасливо переглядывались».
Что делать, как не переглядываться при столь очевидной глупости девяностолетнего старика!
Но артисты замолчали, видя тезисы Покровского вознесёнными в Конституцию! В России под именем РФ, дескать, никакой идеологии нет, нет воздуха, нет гравитации...
Покровский настаивал: в музыке нет «идеи», артисты – дураки:
«Их же учили – и учат по сей день – совершенно иначе, им вдалбливают в голову, что музыка – это тоже идеологическое оружие, что музыка тоже умеет говорить «языком плаката».
Тогда я вынужден прибегать к помощи Рихарда Вагнера, который говорил, что певцы напрасно ищут в пении, в музыке идею <…>
Если бы я говорил <…> от своего лица, все бы думали: спятил старик.
Ведь у нас годами <…> утверждали, что музыка всегда несёт в себе «идеологическую нагрузку» <…>
Вытравить это трудно. Необходимо, но трудно».
Б. Покровский. «Наше наследие», № 6, 1988.
Опираясь на бредовые идеи германца, старец Покровский лопухнулся как студент! Известно, что Вагнер из пламенного революционера, друга русского бунтаря Михаила Александровича Бакунина, стал порядочным обывателем, так сказать, попятился назад; меценат Вагнера король Баварии Людвиг Второй спятил всерьёз, был отрешён от власти, утопился (или был утоплен) в водах Штарнбергского озера...
Девяностолетнего Покровского не стали топить, сумели выставить на улицу накануне «перестройки»; жалуясь Москве и миру, маразматик соорудил книжку: «Когда выгоняют из Большого театра».
Эпоха переменилась, клевреты внесли Покровского в Большой театр на руках, увы ему, новой книжки сочинить не успел...
Заметки Свиридова на основе устных приговоров, ошеломлявших Израиля Нестьева (доктор искусствоведения, будучи на четыре года старше Свиридова, тоже многих видал и знавал, даже в Фатеже, на родине Свиридова, бывал в войну), относятся к 1970-1980 годам, когда напечатать их было бы равносильно шагу из окна! Цензура и предостерегала (!) от таких самоубийств...
Но вот и 1980-е кончаются, с ними, оказывается, подводят черту под Россией. Принимая страну за оркестр увеличенного состава, нельзя сомневаться, что звучит финал, как бы многие слушатели и не хотели такого финала и громко ругались и даже стреляли, как на одной из премьер Вагнера в Париже...
...Подумаешь, Вагнер безыдейный, скажет привыкший ко всему нынешний обыватель, никого тогда в Париже и не убили. А вот Игоря Талькова в Ленинграде, в концертном комплексе «Юбилейный», застрелили, наверное, не за хриплый голосок, даже не за антисоветские примитивные попевки...
А в Москве накануне съезда музыкантов председателю Союза композиторов России Владиславу Казенину в разбитое окно автомобиля гранату Ф-1 положили... «Известия». 29 марта, 2006.
По просьбе Томашевской для домашней выставки о Гаврилине я оформил в рамку фотографию Петрова с его автографом; клей засох неравномерно, изображение покачнулось, герой неестественно задрал нос вверх. «Не надо исправлять! – с восторгом закричала Татьяна Дмитриевна. – Андрей Павлович такой и есть! Разрешил бы, будь Валерик жив, один концерт в Питере да один в Вологде – и всё 60-летие...»
Сидя в филармонии на одном ряду с Петровым, я заметил, что Андрей Павлович так и держал голову, сильно откинувшись назад: мороз на улице был под тридцать, шейные косточки ныли у всех...
Вице-губернатор Поздняков, Томашевская, питерцы: Гаврилина, Петров, Белинский располагались (если смотреть из зала) слева, справа: ректор консерватории Чернушенко и Василий Иванович Белов, – диспозиция!
Андрей Петров умер в 2006 году, ушёл из жизни и двусмысленный блеск комедий (опусов Рязанова, Данелии, сочинённых за письменным столом) с музыкой Петрова. Петров с Гаврилиным, оба – ученики Евлахова, в туманном элизиуме не собираются ли за шахматной партией, которую надиктовала им жизнь, не переворачивают ли доску, не рассматривают ли более эффектных вариантов?..
...1989 год. Ленинград. Гаврилин виделся с Чернушенко чаще всего в детском садике МАЛЕГОТа. Теперь у детей – дети, Гаврилин пришёл «забирать» внучку Настю.
Ректор консерватории Владислав Александрович почти ровесник, судьба его почти такая же, даже посудачить не о чем, всё ясно, что на свете творится: в гору катится телега жизни или под гору.
Ректору бросил вызов, покинул консерваторию Юрий Хотуевич Темирканов, однако дирижёр-смутьян не Римский-Корсаков; 1989 год мало похож на 1905, но – очередная революция на носу. Гаврилин и Чернушенко были бы толстосумами, гнали бы денежки в парижский банк, нынешние компрадоры давно так и делают.
– Валерий! Когда разрешишь Капелле петь «Перезвоны»? – спросил Чернушенко, зная, что у Гаврилина припасён достойный ответ.
Гаврилин раньше отговаривался, что Минин в Москве может понять их договорённость как заговор.
Чернушенко за Балакирева и за Рубинштейна пашет: с 1974 года – художественный руководитель и главный дирижёр Капеллы (имени Глинки), с 1980 года – ректор консерватории, для чего ему связываться с Гаврилиным, который не менее огнедышащ, чем Свиридов.
У Свиридова ко всем один подход: самовыражайтесь, когда меня не будет, а при мне пойте так, как я хочу. И набегает из глубины зала, подняв трость, и – чудо! – огромный хор начинает петь так, как хочется автору, пусть Георгий Васильевич не успел и слова гаркнуть...
Гаврилин после инфаркта редко выходит из дома, тоже с палкой, не участвует в политических акциях, но от жизни не спрячешься, и вот на пленуме Союза композиторов «на трибуну становится Тиша» (paraphrasis песни Пахмутовой об олимпийском медвежонке, хотя Тихон Николаевич Хренников улетать ввысь на воздушных шариках не собирается).
«Тиша» говорит, мол, Гаврилина не ухватишь за жабры, не поймаешь на сомнительном высказывании в газетах, но музыка Гаврилина – ага! – говорит и за себя, и за автора, она глубоко националистична... Смешно! То есть, чересчур русская? А как быть с утверждением главного режиссёра Большого театра Бориса Александровича Покровского, что музыка не может нести никакой идеи? Спятили старики?
Только что была премьера гаврилинской сюиты в Москве, в Ленинграде посмотрели и фильм. Видимо, Хренникову дали послушать музыку из телефильма-балета «Женитьба Бальзаминова». Так и представишь многодневный богатырский загул Александра Николаевича Островского с Аполлоном Александровичем Григорьевым в любимом их кабачке Зайцева на Тверской, потом в Грузинах, у Васильева с цыганами, наконец, в григорьевском доме на Малой Полянке у Спаса-на-Наливках. Представишь и робко – нет здоровья – сочувствующего им Валерия Александровича Гаврилина: музыка явилась вслед за инфарктом.
Вряд ли остроумный Хренников про националистичную музыку Гаврилина смикитил сам. Однако, оговорился, – семьдесят семь лет старичку, – хотел сказать: национальная. Но ведь произнёс!
Мировая антреприза, по словам Свиридова, жмёт с новой силой, черти толкутся у самых ворот. Чернушенко не даёт им пройти, рубит головы топором на длинном батоге. Но – головы растут вновь!
– Так что, Владислав Александрович! – отвечает Гаврилин. – Подождём петь «Перезвоны», иначе закричат, что произошла очередная «смычка националистов»...
Надо сигарету в зубы сунуть
И на мировую смуту плюнуть,
А иначе душу съест печаль.
Только жаль тебя, моя подруга,
Только жаль беспомощного внука,
Только красоты и жизни жаль.
Гаврилин покосился на детский сад, прикурил неизменную «беломорину», жаль, Хренникова нет рядом: «Беломор» – символ определённого образа мыслей.
Чернушенко засмеялся, он сам любит поговорить смачно, хотя и не столь литературно оформляет мысли, как Гаврилин. У Валерия Александровича внучка, Настя, остальное совпадает со стихами.
Стихи Станислава Юрьевича Куняева, главного редактора журнала «Наш современник»; отец Куняева погиб в дни блокады Ленинграда.
«Наш современник» напечатал заметки Марка Николаевича Любомудрова, и – вспыхнула схватка. Любомудрова, как и Белоненко, племянника Свиридова, выжили из Института театра, музыки и кино (сокращённо: те му-ки!).
Ректор Чернушенко осмелился принять и одного, и другого на работу в консерваторию. Надо было, как ведётся в интеллигентно-болотистом Ленинграде, повозмущаться, но реально руку помощи не протягивать, – это жест не дирижёрский, он показывает аж всё мировоззрение.
Фарс, минуло почти сто лет, история идёт вспять: не социалистической, буржуазной революцией запахло.
Чернушенко в редакции Темирканова стал играть роль ректора Бернгарда, Темирканову пришлось напялить личину «красного профессора» Римского-Корсакова; «Мой уход из консерватории – это выражение моей гражданской позиции, и свой поступок я считаю актом политического протеста», – заявил Темирканов.
Ситуация зеркально противоположная, зато выдумывать ничего не надо, пользуясь авторитетом Римского-Корсакова, который описал свои действия примерно теми же словами, посылая (в апреле 1905 года в газету «Русь») «Открытое письмо»: «...возвращение моё в консерваторию считаю невозможным <…> никаких дел с нынешним составом петербургской дирекции иметь не намерен и переговоров вести не стану…»
Темирканов сбежал из числа преподавателей консерватории ради демонстрации себя как сторонника «перестройки», он и ему подобные возмутились своеволием ректора Чернушенко:
«Кому это [явление в консерватории «черносотенца» Марка Николаевича Любомудрова] было нужно?
Что стояло за этим? Не близость ли откровенно шовинистических взглядов Любомудрова установкам некоторых (читай: Владислава Александровича Чернушенко - А.А.) руководителей консерватории?»
И далее: позиция ректората (читай: Владислава Александровича Чернушенко - А.А.) оскорбляет-де «всех преподавателей и студентов вуза».
Понятно, что за публика набилась в консерваторию...
1989 год. «Перестройка» сошла с рельсов, страна летит под откос, пока что не все видят суть катастрофы.
«Черносотенец» Любомудров, когда всё оказалось «во рву некошеном» (А. Блок), формулировал:
«Перестройка» – это первый этап в реализации заговора, направленного на уничтожение России и русского народа. <…>
Единственное положительное значение «перестройки» в том, что очень быстро вылезли наружу все гады, все мерзавцы <…> вышли наружу, и мы все увидели: вот они – главные негодяи, которые до сих пор сидели в своих норах, в щелях, в подполье».
М. Любомудров. «Русский вестник». 18.07.2014.
...Игорь Голомшток, бывший москвич-искусствовед, работал на БиБиСи, вывернул Юрия Темирканова наизнанку:
«...В начале 1980-х он часто приезжал на гастроли в Англию и всякий раз приходил к нам домой. За столом он почти ничего не ел, изрядно выпивал, после чего отправлялся в спальню, всю ночь читал сам- и тамиздат, а утром шёл на репетицию...
Каждый год Юра ездил к себе на родину – в Кабардино-Балкарскую АССР, чтобы посетить могилу своих родителей... Его встречало всё партийное и республиканское начальство, везли на банкет, где по-восточному обычаю пили из рога за его здоровье. Как-то на таком банкете Темирканов напился и начал ругать присутствующее там коммунистическое руководство. «Вы, – кричал он, – убийцы, у вас руки по локоть в крови!..» После чего первый секретарь компартии республики (в автономных республиках были обкомы – А.А.) проводил его до машины, пожал руку и сказал: «Юра! Я тебя всегда уважал, а теперь ещё больше уважаю!»
«В Ленинграде я боюсь выходить на улицу с собакой – они её укусят», – говорил он про население Северной столицы.
Я спрашивал, почему бы ему не остаться на Западе. Юра отвечал, что не может бросить находящийся в полной нищете коллектив Мариинского театра, где он был главным дирижёром, а так, пользуясь своей международной репутацией, он имеет возможность дать им подработать на зарубежных гастролях».
Игорь Голомшток. «Знамя», № 7, 2013.
1989 год, 25 июня, журнал «Огонёк». Коллективное письмо председателей Ленинградских отделений Союзов писателей, композиторов, театральных деятелей РСФСР: Владимира Арро, Андрея Петрова, Владислава Стржельчика.
Писали, видимо, на даче, полуголые, пользуясь летним теплом.
Арро изображал писаря, Стржельчик вылез из пруда, стоял в сером халате, хохоча и придерживая живот руками; тщедушный Петров тоже старался походить на запорожского казака, рубил палкой крапиву.
Лексика местами превосходила риторику письма к турецкому султану, драматург Арро переводил обсценные словечки на канцелярит.
Раздражителем хуже турецкого султана у сочинителей послания числился художественный руководитель и главный дирижёр Капеллы, ректор консерватории Владислав Александрович Чернушенко.
Сказали бы ему в глаза, смотри, мол, Чернушенко, исход борьбы описан Шукшиным в сказочке «До третьих петухов», мы – те самые «черти», так что выйди из ворот, брось алебарду и притопывай лаптем согласно нашей музыке. Нет, подписанты наябедали всему белу свету: знает, что черти победят, и не выходит из ворот Чернушенко!
Трое храбрых функционеров, помня, что за ними стоит несметная орда «перестройщиков», объявили на весь мир, что их тревожат события в Ленинградской консерватории, где
«...стали повседневными небывалые до сих пор проявления шовинизма, узко и примитивно понимаемого русского патриотизма <...>
В знак протеста против невыносимой обстановки консерваторию покинул выдающийся дирижёр, профессор Ю. Х. Темирканов.
Вынуждены были уйти и другие уважаемые преподаватели.
Ответственность за возникший конфликт, за углубляющийся кризис несёт администрация консерватории и прежде всего её ректор В. Чернушенко.
Руководствуясь непонятными соображениями, но вовсе не интересами музыкального искусства, он собрал вокруг себя людей, не отличающихся сколько-нибудь серьёзными достижениями в науке и преподавании, зато известных националистическими взглядами, непомерными амбициями, конфликтностью…
В удобный момент, сомкнувшись с антиперестроечными силами, используя политическую неискушённость определённых слоёв населения, националистические группировки могут превратиться в серьёзную угрозу для всего нашего общества»... (25 июня 1989, журнал «Огонёк»).
То есть, пока, 25 июня 1989 года, общества ещё советского…
Теперь публика, кряхтя, осознавая глупость свою невероятную, трагическую «политическую неискушённость», досмотрела драму и знает, кто победил в масштабах страны «в удобный момент, сомкнувшись с антиперестроечными силами»...
Великий князь Константин Романов (поэт К. Р.) в 1905 году ради умиротворения общества пожертвовал и директором консерватории Бернгардом, монархистом, и «красным профессором» Римским-Корсаковым.
Нынешние «великие князья» не вмешивались, ждали, когда их прогонят! У них так задумано: без Советской власти останутся в гораздо больших барышах. Нынешние насколько хитрее и гаже тех!..
В 1990 году Свиридов заметил:
«Реставрация капитализма стыдливо называется рыночной экономикой».
На всякого мудреца довольно простоты. Трудно представить, что следующие слова написал вскоре, в 1991 году, тоже Свиридов.
«Я и вся моя семья глубоко потрясены событиями последних дней и сильно переживаем за Вашу судьбу <…>
Вдруг появился – и где? – на вершине пирамиды власти человек добрых побуждений. Это поистине чудо».
По словам Александра Сергеевича Белоненко, это эскиз письма Свиридова, его дяди, к Горбачёву.
Бывший президент СССР в разговоре с Белоненко подтвердил получение письма: запомнилось, такие люди, как Свиридов, сочувствовали ему!
Не было рядом с пылким Свиридовым молодых хитроумных друзей-композиторов, глядящих иногда на три метра в землю; не отсоветовала или не знала о письме Эльза Густавовна; Белоненко, готовый перейти из Ленинградской консерватории в один из московских музеев, чтобы жить рядом и помогать теряющему жизненные силы дяде, отдыхал, как и Горбачёв, в Крыму, вернулся в Москву лишь 30 августа.
Наблюдали по телевизору торжество победителей и молчали.
«Россия, народ, как обыкновенно, безмолвствовали, – писал про те дни Белоненко. – Если говорить точнее, то всё, что произошло в августе 1991 года, смогло произойти благодаря тому, что народ в тот момент просто молча отстранился от происходящего».
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
Народ всё видел и, «чувствуя политическую неискушённость», ничего не понимал. Свиридов опомнился, понял всё, писал смачно:
«Вечерний ежедневный шабаш по ТВ <…>
Ликующие дикторы Центрального и Российского вещания: «развал Империи», «гибель Империи», смакование «конфликтов», умело направляемых в своём развитии, поддержание постоянно тлеющего огня.
Всё это для отвлечения мыслей русского человека в сторону <…> от того факта, что он, этот русский человек, потерял всё: Землю Русскую, завоёванную и освоенную его предками, государственное устройство, всякую защиту себя и близких – это народ на грани полного, почти физического уничтожения. Он уже не способен, терроризируемый и уничтожаемый как личность <…> не в состоянии ничего понять под воздействием титанической силы госпропаганды <…>, находящейся всецело почти в руках известных людей…»
Г. Свиридов. «Музыка как судьба».
Записки далее достигают высшей степени выразительности, однако возмутительная пора не в силах поглотить страсти к музыке, – один за другим являются фрагменты оратории («Из литургической поэзии» – для солистов, хоров разных составов и симфонического оркестра), задуманной в сорока трёх частях!
В дни Пасхального фестиваля в 1993 году «Песнопения и молитвы» Свиридова в исполнении Капеллы под руководством Владислава Александровича Чернушенко прозвучали в 16 частях.
«Что бы мы ни исполняли Свиридова, особенно сочинения последних лет, они требовали колоссальной сосредоточенности и работы души, – вспоминал Чернушенко. – Это напряжение присутствовало, где бы мы ни пели, в России, за рубежом <...>
Я видел Георгия Васильевича, он сидел в страшном напряжении.
Публика медленно-медленно выходила из этого состояния <...>
Мне выпало счастье общаться с ним в последние годы <...> много часов проводить рядом, не только за инструментом, но и в беседах.
У него в творчестве есть удивительное сочетание, такие пласты, которые уходят вглубь веков и одновременно являются музыкой современной…».
(Моя видеозапись. 1999 год. – А.А.)
Георгий Васильевич Свиридов умер в ночь с пятого на шестое января 1998 года, в канун Рождества, не ведая о последнем испытании судьбы: лежащему без сознания, ему не могли сказать, что сын его, Георгий Георгиевич, умер неделей раньше...
При вести о кончине Георгия Васильевича, в слезах, Гаврилин воскликнул: «Для меня всё кончено!..»
Валерий Александрович Гаврилин умер 28 января 1999 года...
В России надо жить долго, самое интересное – на стыке эпох.
Трилогия Василия Белова «Час шестый» была дописана в те непостижимые здравым смыслом, в те невероятные времена, когда перестали вычёркивать у автора целые сомнительного содержания главы, а вычеркнули до поры саму цензуру.
Президент Путин – за трилогию – вручил Белову Государственную премию России.
Разве думал Белов, замышляя в 1960-е годы роман, что в начале 2000-х законченный его труд – неудавшуюся попытку опровергнуть шолоховскую «Поднятую целину» – наградит иной режим?
От президента-антисоветчика – писателю-монархисту. От нашего столика – вашему столику!
В. И. Белов, М. А. Шолохов. Станица Вёшенская.
Фото: интернет.
История осудит Путина!
С его «попущения» о миллионах жертв коллективизации СМИ долбят ежедневно, устроителям буржуазной революции 1990-х годов роман Белова мерещится вроде раскрашенного яичка ко христову дню! Похмельному глазу буржуинов роман – убедительное доказательство: так-то жили, мол, люди в СССР...
Ну, так что, Белову и не надо было писать?
Ан, пиши да думай, кто твоими трудами воспользуется.
Да не спохватывайся, как тот монах: проснулся, а ... взголовах. Поговорки на бумаге я не видал, такие говоруны писать не умеют, звучит она именно так...
Гаврилин не мог уже ни радоваться, ни расстраиваться по поводу зигзагов новой эпохи.
«Но ведь они же слышат! – воскликнул Белов, вспоминая кряду и своего друга Николая Михайловича Рубцова. – Если я человек истинно верующий, я не должен в этом сомневаться!..
И снова хочется включить проигрыватель или же ежедневно ходить на любые концерты с гаврилинской музыкой!»
"Наш современник", №9, 2004.
Восчувствовал «истинно верующий» недавний член ЦК КПСС! Да и ЦК тот стал театром теней…
Гаврилин - не Белов, так не изворачивался, из Савла да в Павла! Писал ясно:
«Я с любопытством жду, что там будет дальше, когда я умру...
То, что мой духовный организм будет всё равно участвовать в жизни мира, для меня совершенно бесспорно».
В. Гаврилин. «Слушая сердцем».
После концерта питерской певицы Маргариты Магдеевой, дипломантки Всероссийского конкурса, друга семьи Гаврилиных, в зале вологодской филармонии (имени Гаврилина) погасили свет; я упаковывал видеокамеру, плёнки на всякий случай оставалось на две минуты.
Вдруг толкнуло под руку: свет в соседнем зале, я сбежал по ступенькам, за притворенными дверями – Магдеева и Белов.
Сильное сопрано Маргариты Изильевны превратилось в ласковый колокольчик, и она, ошеломлённая успехом, цветущая, находит сил потешаться над маленьким стариком, розовым от неловкости перед красавицей и от известного его неумения складно говорить на публике без бумажки.
Палочка при нём, откинулся назад, кипит. «...ежедневно ходить на любые концерты с гаврилинской музыкой!» – то для красного словца, сию минуту Белова будоражит очередной приступ отвращения к гаврилинской музыке! Стилистикой не владеет, название ненавистного опуса – «Скоморохи» – ушло из головы.
Магдеева покосилась на меня, не найдёт ли защиты от старикана, которого жаль огорчать, которому место бы теперь дома на тёплой печке-лежанке.
Я глазом не моргнул: выкручивайся, моё дело – кнопки видеокамеры перебирать. Снимал в лоб, в упор; плёнка кончилась, покатилась назад, взвыл от досады, собеседников на миг смутил.
На прощание Василий Иванович в раздражении спросил у Магдеевой: «А как вы думаете, понимала ли что-нибудь в музыке Наталья Евгеньевна?»
Потому я и взвыл, что плёнка кончилась на этих словах: жена знаменитого композитора, фольклориста, редактора, преподавателя теории музыки, сорок лет рядом живя, понимала ли в музыкальной материи?
Спустя годы я оцифровал плёнку, слышно хорошо, запись опубликована...
Магдеева упавшим голосом ответила твёрдо: «Я думаю, понимала. И понимает!»
Уходя, Белов резко бросил: «А я думаю: нет!»
Василий Иванович руководствовался поговоркой «муж да жена – одна сатана», то есть Наталия Евгеньевна указывала-де Гаврилину и темы, и трактовки; другим концом поговорка била по самому Белову: злые языки болтали, что Ольга Сергеевна исправляла ему пунктуацию; в корректуре ничего худого и нет, наоборот: не у всякого литератора жена – преподавательница русского языка и литературы...
Конечно, в тот же вечер Наталии Евгеньевне Гаврилиной всё было доложено в Питер по телефону. Поодаль, не мешая диалогу писателя и певицы, прислушиваясь, стояли: гаврилинская учительница Татьяна Дмитриевна Томашевская, сотрудница филармонии Галина Николаевна Новоселова и аккомпаниатор Магдеевой – Валерия Бельская, которая сделала робкий шаг в сторону Белова, когда он, силясь вспомнить ненавистный ему опус Гаврилина, "Скоморохи", упомянул о представлении в «Октябрьском» зале: какой же, мол, автор (здесь – Гаврилин) в силах говорить после концерта.
Я и подсказал бы название опуса, но до той минуты было непонятно, куда клонит раздосадованный своей забывчивостью Белов. Оказалось, в нём опять, как и на представлении в "Октябрьском" зале в семидесятые годы, вспыхнул прилив монархизма, в ту пору умело припрятанный, словно озябший воробей за пазухой Африкановича.
Белов решительной ладошкой отстранил Бельскую, изумлённую его наивными речами; нет бы спросить, не родственница ли корсаковскому либреттисту Владимиру Ивановичу Бельскому, а то и Малюте Скуратову- Бельскому; Василий Иванович уж скрылся в темноте соседних залов и переходов...
Я опять разозлился на Белова: не смеши людей, выспроси всё, что надо, и у друзей, и у врагов, потом – воюй; у него – наоборот. Отдумает и мне рассказывать часами гаврилинская учительница... Вечером поздним звоню Татьяне Дмитриевне. Засмеялась: «Не станем с Василием Ивановичем царапаться. Он – наша слава. Как и Гаврилин. Нарвался бы Василий Иванович на Хиля, Эдуард Анатольевич нашёл бы, что ответить. А уж Василия-то Ивановича каждый раз приглашали, когда Валерий Александрович приезжал!»
В очередной раз придя к Томашевской, вижу на пианино стопку книг Белова, и в каждой посвящение: уважаемой, дорогой. Восчувствовал Василий Иванович! Читал я у него всё не по одному разу, некоторые издания увидел впервые. Татьяна Дмитриевна глянула с испугом, не вздумал бы попросить домой – полистать, картинки помусолить, я сложил книги обратно: ясно было, что дорожит ими особенно, даже ветхие фотографии Гаврилина доверяла уносить – сканировать, срока возврата не оговаривала...
«Вот тут Василий Иванович сидел только что... – Томашевская показала на диван. – Видно, у всех великих мысли такие неожиданные? Спрашивал: «Не было ли у Гаврилина тайной подруги? Встретиться бы с ней, поговорить...»
«Римма Иосифовна Петрушанская!» – воскликнул я, мысля совсем о другом, Татьяна Дмитриевна с изумлением засмеялась: наконец и этот невозмутимый слушатель спятил!
Чтобы попросить книгу у Томашевской, я всю дорогу держал в голове фамилию Петрушанской, автора сборника очерков о композиторах – лауреатах премии Ленинского комсомола: живых подробностей судьбы Гаврилина в литературе ещё не было. Вошёл, вспомнил, зачем явился, столь удачно воскликнул. Знал даже, где лежит книга. «Вот!» – Татьяна Дмитриевна, смеясь, достала книгу Петрушанской из шкафчика у окна...
...После концерта Маргариты Магдеевой от Василия Ивановича – звонок: «Перечисли названия всех подряд песен Гаврилина, которые жидовка пела в жёлтой кофте! Говорят, помнишь наизусть...»
В. И. Белов, Валерия Бельская.
Видеокамера: Александр Алексичев.
Маргарита Изильевна Магдеева, друг семьи Гаврилиных.
Видеокамера: Александр Алексичев.
В гостях у В. И. Белова (теперь квартира-музей).
Фото: А. А. Грязев, председатель Вологодского отделения Союза писателей России,
(Рубаха на мне, будничная, серенькая, слишком - такова фототехника - нарядно бела, а Белов в соседнем кресле вроде бы отстранился, но до ругани с ним было ещё далеко...)
Я замялся: надо было включать видеоплёнку, в проводах путаться долее самого концерта. Помню многие мелодии вместе с названиями, как и требовал Василий Иванович, но гаврилинские песни, кроме двух-трёх, на меня впечатления не производят, и не только из-за слабоватых текстов. Маргарита Магдеева – молодец, пела-старалась изовсех сил, и было из чего стараться. И Валерия Бельская – блеск...
Василий Иванович возмутился: «Ты должен помнить, хоть ночью разбуди. Налетел коршуном со своей чёрной машиной...»
Ага, стало быть, ему досадно, что я застукал его публичные легкомысленные соображения насчёт Наталии Евгеньевны. И на плёнку запечатлел!
Так ведь за нею – ответный ход!
Белов привык: говори всё, что хочешь. На него, уже легендарного персонажа, – чем не дед Щукарь, – никто и не обижался.
Наталия Евгеньевна Гаврилина, Валерий Александрович Гаврилин.
Фото: интернет.
В свете имени Валерия Александровича сама Гаврилина была не дама пиковая, но была туз тузович, она не терпела беспочвенных нападок, замышляла развитие сюжета уничтожающее: Белов дал новый повод, и вскоре «Наш современник» погорит на четыре тысячи «зелени»; и над этой угрозой, которую вожди журнала, оставив разгильдяйство, могли обернуть в шутку, в письме ко мне член редколлегии издания Василий Иванович легкомысленно посмеялся...
«С таким отношением к делу, – я закричал, – ни малейшего пустяка не соорудим. В полном расстройстве говорю: такое поведение ни к чёрту не годится. Наша оборона не устоит!» – «Не уважаешь, что ли?» – сбавив тон, осторожно спросил Василий Иванович. «За что уважать-то? Кругом один вред!» – «До свидания...» – бросил трубку.
Конечно, от публичных опрометчивых высказываний Белова его замыслу – книге о Гаврилине для серии «ЖЗЛ» – вред был очевиден. Как потом признался на страницах журнала «Наш современник», он и не в силах был написать ничего путного; а сколько себе нервов извёл, опускаясь до смешного мщения Гаврилиной...
Ленинград, квартира Гаврилиных.
А. Д. Заболоцкий, Н. Е. Гаврилина, В. И. Белов, В. А. Гаврилин, О. С. Белова.
Фото: интернет (предположительно: А. В. Пантелеев)
Меня – стоял на виду у всех рядом с Беловым и помалкивал, не защищал её – Наталия Евгеньевна перестала приглашать в поездки с её выступлениями.
Бумаг, проливавших бы свет на биографию Гаврилина (которых так жаждал Белов, готовя книгу о Гаврилине для серии ЖЗЛ), не дала ни одной, вытребовала бумаги и фотографии, привезённые из Череповца Галиной.
Книгу - воспоминания современников - "Этот удивительный Гаврилин" сунула мне в руки на улице с досадой, как отступнику, уже без дарственной надписи...
Я наблюдал за Гаврилиной из конца зала, нарочно смотрел в другую сторону, но трансфокатор видел её чётко, будто камера стояла рядом. Листала журналы: о, огромное фото – Белов! Дёрнулась, лицо окаменело, перевернула страницу, огляделась, не видел ли кто её вынужденной неприязни к Белову...
Своё мнение о нём я тоже вот показал, пока что по телефону...
– С кем так воинственно разговариваешь? На вокзале слышно... – удивилась N. – Телефон загорится...
В расстройстве, не зная, что делать, накинул на себя её чёрную, с узкими полями, шляпу, глянул в зеркало...
– Ну, настоящий абраша! Пой:
Ужасно шумно в доме Шнеерсона…
Недаром Белов не доверяет...
Отстань от него раз и навсегда. Антисоветчик, печатали в угоду Западу: и у нас, мол, демократия. Теперь схватились за голову – поезд ушёл...
Покатил, деревня, в Мурманск луком торговать, жена померла от гипертонии, от недосыпания, – работа у доярок круглосуточная, весь сюжет, читать нечего... Мама моя с подругой поехала в Воркуту с луком, у каждой по мешку, так их чуть не убили там, на Северах: все придурки радовались смерти Сталина!
– Не буду параллельно с гаврилинским ещё и жизнеописание Белова строить, чтобы тебе, южанке, растолковать, зачем публика пейзанская рвалась из родимых деревень на ледяные Севера...
На другой день после концерта Маргариты Магдеевой и Валерии Бельской в филармонии состоялась конференция о творчестве Гаврилина.
В соседнем со сценой зале, откуда выходят и куда скрываются артисты, наставили столов и – порядок.
Главное отличие того зала – разговариваешь, держа его за пуговицу, с человеком, стоящим перед тобой, и – не слыхать от него ни звука, хотя видишь: губы шевелятся. Акустика...
И говоруны собрались подходящие.
Профессор Московской консерватории композитор Роман Семёнович Леденёв бурчал под нос, вряд ли его кто-то слышал, так же тихо говорил бывший заместитель министра культуры СССР Андрей Андреевич Золотов.
Пришлось подходить к ним, подносить видеокамеру к самой голове, благо оба небольшого роста. Не роптали.
На мне были удивительные ботинки, купленные ещё в универмаге на излёте Советской власти, шведские, – чёрт с ними, со шведами, – на таких упругих подошвах, что шагов не было слышно совершенно, я не стеснялся перебегать с камерой вокруг столов – никого не раздражал.
Золотов разочаровал. Татьяна Дмитриевна Томашевская говорила, что предпочла бы, чтобы он писал монографию о Гаврилине, а не Тевосян.
Я возразил: Золотов не музыковед, журналист, насочинял бы вокруг да около! Почитайте в интернете его эссе, начинает толковать русского композитора Гаврилина посредством похвалы немецкому еврею Гейне, и далее – ничего интересного.
В перерыве я спросил Андрея Андреевича, бывшего зама министра культуры СССР, – всё должен знать, – не пояснит ли причину исчезновения со сцены на многие годы гаврилинских «Скоморохов».
«Будем считать, ни причин, ни запрета, ничего не было!» – в лёгком раздражении ответил Золотов, сбавил пыл: зачем, дескать, спрашиваешь? Не знаешь, так и не знай, в трёх словах не объяснить.
Темнил или вовсе не помнил той истории, какие уж тут комментарии.
Царская Россия в 1970-е, когда явились «Скоморохи», всплывала в сознании мыслящего тростника «светлым ликом государя», те, кто видел и тёмную сторону истории, как Гаврилин, имели сторонников всё меньше и меньше.
Не случилось рядом неомонархиста Белова: ему, пожалуй, Золотов отвечал бы ещё уклончивее.
«Э! Шалишь, Андрей Андреевич! Сами с усами, всё знаем, чего и знать не хотелось бы...» – подумал я и подал ему свою брошюрку с заранее приготовленной надписью: столпу культуры...
В перерыве Золотов поймал за рукав, засмеялся: «Столпу культуры!.. Спасибо за надпись!»
Как же не столп: член пяти творческих союзов: журналистов, композиторов, киношников, художников, писателей, вице-президент Академии художеств, лауреат Госпремии, – нынешний Стасов, только в два раза ниже ростом...
Племянник Свиридова Александр Сергеевич Белоненко на конференции бросил интересную мысль. Стремясь исполнять Гаврилина в обеих столицах, не надо огорчаться сопротивлением той чужеродной среды, лучше сосредоточить внимание на остальной России, где живёт большая, лучшая часть зрителей.
Директор филармонии Валерий Петрович Гончаров привёл ко мне Белоненко, заранее смеясь, если не получит ответа: «Всех обошли! Может, ты знаешь телефон Василия Ивановича? Александр Сергеевич мечтает увидеться с ним...»
Я помнил номер, для убедительности вынул записную книжечку, показал. Через минуту-другую пришли снова: «Где он? Дома не отвечают. К писателям дозвонились, понятия не имеют, куда пропал...»
Ночью – из-за погоды – не мог уснуть, в голове мутилось, я сказал, что Белов иную неделю раза по два в Москву ездит, как челнок-торговец, ничего туда-сюда не возит, одну резную клюшку, мог бы к Белоненко заскочить.
Тут я погорел, полагая, что собеседник приехал из Москвы. Вечером в журнале начитался о его планах перебираться в Москву: помогать угасавшему дяде. Белоненко явно обиделся за Белова, пояснил, что-прежнему живёт в Питере, матушка Тамара Васильевна недавно померла, опечалила их с братом, а переезд в Москву к дяде, к Георгию Васильевичу, не состоялся по тем же причинам, которые упомянуты в пожелании сосредоточиться на провинциальной России... Я брякнул ради каламбура, что присловье о работе на дядю здесь не годится, у Белоненко самый главный труд – работа на дядю, то есть на память о Свиридове...
«Где Василий-то Иванович? – доверительно спросила и Татьяна Дмитриевна, пользуясь минутой, что рядом никого не было. – Табличка есть, его нет. Почему?» «Стыдно...» – вырвалось у меня, и поскольку вырвалось, добавил ещё слово-другое; Томашевская вздрогнула: непривычно было слышать явную грубость от заведомого сторонника Белова, в число которых меня таки определили.
В центре зала посреди бесконечного стола сиротливо стояла табличка с надписью: «В. И. Белов. Сопредседатель конференции», уныло красовалась перед местом, приготовленным для Василия Ивановича.
Полагали, что присутствие Белова поднимет статус мероприятия, пусть он туз другой масти, здесь и вовсе инородный.
Согласие на роль свадебного генерала, видимо, было от Белова получено, иначе табличку не выставили бы. В свою очередь, такой роли Белову не могли предоставить без одобрения Гаврилиной. Стало быть, и она не возражала, сделала шаг к сближению сторон...
Не таков Белов! Подумал и решил: не станет целый день слушать трели музыковедческих терминов, не понимая в них ни аза! Сделать умное лицо и помалкивать? Такая участь тяжела, если напротив будет сидеть Наталия Евгеньевна, посматривая, словно учительница на провинившегося ученика: «А кто вчера на этом самом месте публично провозглашал, что Гаврилина не понимает в музыке ничего? А?»
Я позвонил Цыганову, помощнику Белова. «Не знаем, не знаем, видимо, уехал в деревню Василий Иванович...»
Какая деревня! Снегу до ушей, главную улицу в городе чистят с одной стороны – не успевают...
Шёл вниз, на парадной лестнице филармонии - куда там Эрмитажу - меня окликнула радостная – хоть одно лицо знакомое – Тамара Александровна Черняева (Белова).
Только что приехала из Сокола, еле процарапалась: входы-выходы кругом запечатаны, огоньков нет, – вся избранная публика наверху.
Как раз позвали на обед, мы сидели за столом с кадниковскими музейщицами, с Тамарой Александровной, помня её строгий наказ, я никого не знакомил.
Она же смотрела в зал и узнавала всех!
Тамара Александровна Черняева (Белова).
Видеокамера: Александр Алексичев.
Пробежал энергичный, повеселевший Белоненко, объявил, что у Гаврилиной прошло настроение катить обратно в Питер в тот же день, так что вечером останется время поговорить.
В том же духе я объявил Александру Сергеевичу, что в зале присутствует сокольская сестра Гаврилина, которой он никогда не видел, может узнать по цветущему лицу, которая велела ни с кем не знакомить.
Белоненко радости не выразил: неизвестно, как отнесётся к новости Наталия Евгеньевна, лучше ей ничего не говорить. «Моё дело пятое, – сказал я. – Знаю, что сестра, и только!»
Других спикеров я слышал ранее, потому спокойно покуривал внизу, в удалённом уголке. Снова Белоненко, радостный: «Остаёмся! Остаёмся!»
Я отложил намерение сбегать домой за его книгой, получить автограф...
К пяти вечера всё стало заканчиваться, племянник Свиридова шёл явно расстроенный: «Всё, до свидания! Наталия Евгеньевна передумала...»
Мы с Тамарой Александровной, сокольской сестрой Гаврилина, вышли на полутёмную заснеженную улицу, с нами была преподавательница музыкальной школы Ольга Павловна Балашова, на ближайшем перекрёстке свернула к родственникам.
Мимо нас промчались две знакомые машины: филармония везла питерских и московских гостей на ужин, затем – на вокзал.
Шли пешком, надоумило двигаться по улице Мира по левой стороне: мало людей, но и снег не убран – по колено. Брели до автовокзала полчаса, как по болоту.
Дождался, пока Тамара Александровна не села в сокольский автобус, побежал домой.
«Вот тебе подарок от сестры Гаврилина!» – положил перед N пакет апельсинов и устремился обратно.
У меня в руках была добытая накануне книга (много раз цитированная здесь) записок Георгия Васильевича Свиридова, подготовленная – работа на дядю! – Белоненко, его племянником; хотелось успеть к поезду, учинить автограф Александра Сергеевича...
Питерский поезд стоял, двери были распахнуты, ярко освещены, рядом – ни души, немудрено, оставалось пять минут до отхода: в какой вагон запрыгивать?Ноги от внезапного огорчения, от походов и беготни плохо слушались, потихоньку я побрёл обратно...
Звоню Белову: «Так что, Василий Иванович, поклон передаёт Белоненко. В Ленинград катит, из дому обещал позвонить; номер ему я сообщил».
«Что же ты раньше не сказал?! Мне надо бы с ним встретиться!» – «Кхе, раньше телефон молчал, Белоненко с Гончаровым набрякивали из филармонии, ждали в гости! Табличка на столе стояла: «В. И. Белов – сопредседатель конференции!» – «Ну, так это я с утра и выдернул телефон из розетки, чтобы не надоедали...»
Татьяну Дмитриевну из дома на концерты и обратно не всякий раз возили на машине. Расклеился как-то огромный механизм филармонии, все устали, прибаливали, одна Томашевская в семьдесят с лишним была здоровёхонька. Зима, ночь. Я вышел последним, свет был притушен, стою, думаю, на Пушкинскую улицу ринуться или – веселее – на Мира. Сзади брякнула дверь: Татьяна Дмитриевна одна, без Наталии Евгеньевны Гаврилиной. Побалагурили, она двинулась по заледенелым ступенькам:
– Чирьев тут, Борис Юрьевич, хлестнулся, все ступеньки, все позвонки пересчитал. Ну, он танцовщик, умеет падать. Мы на своих ногах пока, опыт его учтём! Пойдёмте...
– Татьяна Дмитриевна, где машина? Где Витька Лобачёв?
– Забыли, видимо. Петрович болеет, и Шевцов не лучше. Ночь: Витька Лобачёв и все шофера спят. Да им сегодня колесить – до ближайшей канавы, я вот шагу не могу ступить – гололёд невозможный...
На мне были те самые ботинки, которые не гремели, не скользили на любом льду, я шёл как по полу.
Под руку, потихоньку, за полчаса мы дошли до Старого Базара, до остановки автобусов и маршруток, как раз напротив белого двухэтажного домика, где было музыкальное училище, в котором полвека назад доцент Ленинградской консерватории, председатель госкомиссии Белоземцев предрешил судьбу школьника Гаврилина, стало быть, и его «второй мамы», Татьяны Дмитриевны.
Вологда, 1960-е годы. Старый Базар, говоря современным слогом.
В белом двухэтажном здании в свое время - долгие годы - ютилось вологодское музыкальное училище. Вид со двора.
Фото: интернет
Тот же самый белый домик музыкального училища на Старом Базаре.
Фасадная сторона. По эту сторону дороги - остановка автобусов.
1970-е годы... Сейчас здание руинируется...
Здесь, если вовремя спохватиться, можно было бы разместить музей культуры советского периода, в том числе экспозиции о Валерии Гаврилине.
Фото: интернет.
Подлетела маршрутка, я успел сказать: «До свидания!» По совести, надо было ехать провожатым и до улицы Мохова, потом уж брести домой на другой конец города. Дозванивался из дома, спутница сразу легла спать, телефон – у дивана, у самой головы – из розетки тоже выдернула. Рассказала утром: доехала до своей улицы благополучно, добралась по льду и до крыльца дома...
...В 2016 году в день рождения Гаврилина - 17 августа - позвонил Татьяне Дмитриевне: приеду в течение получаса; слышны были голоса гостей. Купил в «Оазисе» два самых больших торта, не меньше колеса машины, чтобы хватило на всю компанию; во дворе дома на улице Мохова вижу: гости расходятся в разные стороны, слышали, что гуляки идут новые, решили место освободить, то были: Галина Николаевна Лобачёва, Наталия Сергеевна Серова, Елена Николаевна Распутько, последнюю успел окликнуть, – все вернулись. Зашёл, поклонился, отдал торты, поспешно удалился, чтобы не разбивать компанию, – заметно было, что Татьяна Дмитриевна в её девяносто лет начала многое забывать, но – помахала рукой с балкона...
В 2019-м провожали Татьяну Дмитриевну Томашевскую в последний путь, я был в больнице...
Александр Алексичев. "Сухая гроза", Вологда, "Арника", 2018.
«Добавленное время. Белов и Гаврилин». Вологда, «Родники», 2023.
Отрывки из книг.