Уфа. Ноябрьский вечер, густой, как мокрый войлок. Кирилл шёл домой, не замечая ни фонарей, ни прохожих, ни даже холода, въевшегося в кости. В кармане лежало письмо об увольнении, которое он так и не решился выкинуть. В квартире его ждала тишина, старая сковородка на плите и пустая чашка, в которой давно не заваривали чай. Он перестал считать дни. Просто жил — как тень, скользящая по стенам.
Во дворе их дома, под окнами третьего этажа, где бабушка Лидия всё ещё развешивала бельё, несмотря на слякоть, жил Кот. Не просто кот — тот самый, с одним глазом, глухим ухом, хвостом, оборванным, как старая верёвка, и лапой, сросшейся криво после давнего удара грузовика. Шрамы покрывали его шерсть, как карта забытых страданий. Дети швыряли в него комья снега с песком. Мужики поливали из шланга даже в мороз. Бабки кричали: «Прочь, зараза!» — и захлопывали окна. Но Кот не уходил. Он терся о чьи-то ноги, просил ласки, мурлыкал хриплым голосом, будто знал: однажды кто-то ответит.
Однажды, возвращаясь поздно ночью, Кирилл услышал истошный лай. Из-за угла выскочили три дворняги, гоняя за чем-то маленьким и грязным. Кот бежал, хромая, спотыкаясь, но не сдавался. Потом — визг. Короткий, рваный. И тишина.
Кирилл побежал. Под фонарём, в луже, уже не воды, а крови, лежал Кот. Всё тело его дрожало. Один глаз, тот самый, что ещё видел мир, смотрел в небо — туда, где над Уфой мерцали первые звёзды. Кирилл опустился на колени. Руки дрожали. Он осторожно поднял кота. Тот был лёгким, как птица, которую ветер занёс не туда.
Держись, — прошептал он, сам не зная, кому говорит — коту или себе.
По дороге домой Кот вдруг потянулся к его лицу и слабо, почти незаметно, лизнул щеку. Горячий, солёный язык. Как слеза.
В квартире Кирилл положил его на старое полотенце. Кот задыхался, но смотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было страха. Была благодарность. Была любовь. Та самая, простая, настоящая любовь, которую не нужно заслуживать — она просто есть.
Ты… хороший, — прошептал Кирилл, и слёзы, которые он сдерживал годами, хлынули рекой. — Ты самый красивый…
Кот замурлыкал. Тихо, прерывисто. Кирилл чувствовал, как под его ладонью медленно остывает грудь, как дыхание перестаёт колыхать шерсть. Потом глаз закрылся. Голова легла на ладонь — и больше не шевелилась.
Кирилл сидел так долго, что за окном рассвело. Он вышел во двор, завернув Кота в своё старое пальто. Закопал его под берёзой, что росла у подъезда — тонкой, белокорой, с ветвями, будто протянутыми к небу в молитве. Корни её, казалось, мягко обняли маленькую могилку. От земли под деревом пахло дождём и прошлогодними листьями.
С тех пор Кирилл изменился. Он начал приносить еду другим уличным котам. Помогал бабушке Лидии донести сумки. Улыбался прохожим. Он понял: доброта — не слабость. Это мужество. Мужество быть мягким в жёстком мире.
А каждую осень, когда в Уфе начинает пахнуть дымом и сыростью, Кирилл приходит к той берёзе. Ставит миску с молоком и молчит. Ветер шелестит листьями — и в этом шелесте ему слышится знакомое, хрипловатое мурлыканье. Он закрывает глаза. И в груди, наконец, перестало быть пусто.
От автора: Я верю, что мир полон добрых сердцец.