Было и не самое приятное, но сопровождающее любую из войн, которые когда-либо вело человечество, независимо от того, какой она была: справедливо-освободительная или захватнически-агрессивная. Уже первые дни неразберихи и дезорганизованности вскрыли одну из застаревших язв российской армии. Появились первые дезертиры, наибольшее число которых породил неразрешенный «польский вопрос».
Превалирование солдат и офицеров польской национальности среди перебежчиков во время Крымской войны привело после ее окончания к самым негативным последствиям в отношениях к полякам в Российской империи. Если восстание 1830-1831 гг., которое было обычной войной полевых армий и осады крепостей, не вызвало взаимного озлобления между противниками, то в ходе восстания 1863 г. обоюдная жестокость стала обычным явлением, а войска были крайне озлоблены на мятежников не только за их жестокости, которые они совершали над местными жителями и над попавшими в их руки русскими солдатами и офицерами, но и в еще не остывшую память о событиях Крымской войны.
С одной стороны, «польский вопрос» «подогревался» русскими панславянистами типа Погодина, идеи которых были достаточно популярными в обществе к началу войны. В Польше видели преграду объединения славян. В мае 1854 г. появилась статья «Письмо о Польше», в которой Погодин пытается найти выход из сложившегося положения. «Если должен существовать славянский союз, то мы должны отказаться от Польши, которую даже физически нельзя исключить из него. А для чего нам держать ее при себе? Это болезнь на нашем теле. Это одна из причин европейской ненависти к России. Ни один русский человек не желал никогда этого приобретения, ни один русский Государь не искал его».[1]
Наполеон III воскресил в глазах поляков образ великого Наполеона, стараниями которого возникло впервые после раздела подобие независимой Польши. Поколение, воспитанное на идее, что Европа, - понимая под этим словом главным образом Францию, восстановит Польшу, видело в нем своего спасителя.[2]
Поляки середины XIX в. вполне искренне считали, что Польша и Россия это «…две идеи, два мира, два элемента, - решительно противоположные один другому.: Польша – это идея свободы, равенства и братства народов, Россия – идея рабства, деспотизма и стяжания; Польша – деятель цивилизации, Россия – деятель обскурантизма и варварства».[3]
Согласно так называемому Катехизису поляка, о котором упоминает Берг в своих «Записках…»: «Каждый поляк, думающий иначе, есть враг своего отечества, и все должны считать его таковым».[4]
Так оно и случилось – после первых выстрелов начался «бег» солдат польской национальности «на ту строну». Сначала ушли единицы (в том числе, возможно, без вести пропавшие гусары во время Альминского сражения), затем десятки. В скором времени среди перебежчиков стали встречаться и офицеры, даже старшие.
Даже спустя годы после войны, участвовавшие в ней польские военнослужащие, не отказывались от идеи присоединиться к борьбе за независимость. Чего стоит пример генерал-майора Ивана Альбертовича Халецкого, перешедшего на сторону восставших в 1863 г.
Дезертирство солдат и офицеров польской национальности во время кампании на сторону неприятеля до такой степени разозлило государственное руководство Российской Империи, что уже в феврале 1855 г. последовало «…Высочайшее повеление, чтобы все должности в Западных губерниях были по возможности замещены чиновниками из русских, а туземцы этих губерний были переводимы на службу в великороссийские губернии и, чтобы никто из уроженцев западных губерний, кроме как исповедующих православную веру, не мог быть определен там на службу, не прослужив предварительно 10 лет в офицерских чинах, если при том окажется совершено благонадежным».[5]
Французский майор Монтадон тоже обратил внимание, на внезапно образовавшийся поток потенциальных военнопленных: «Многие перебежчики польского происхождения являются в наши лагеря; здесь их принимают с самой большой симпатией, и они сообщают нам сведения о русской армии и о беспорядке отступления».[6]
Если говорить о полезности информации, которую союзные офицеры «выкачивали» из этих пленных, то еще неизвестно, кому она больше была на руку: русским или англичанам с французами. Пленный, особенно если он сдался добровольно, стремится сообщить неприятелю чаще всего именно то, что тот желает слышать, сколь бы невероятным сей бред не был.
О качестве таких «донесений» речь еще впереди, покаже лишь отметим, что перебежчики плели все что угодно, даже сами не задумываясь о логике или правдивости. В азарте предательства они, стремясь выслужиться, говорили все, что знали, а так как знали они чаще всего мало, то говорили все что, как им казалось, будет интересно услышать союзникам.
Часто для убедительности придумывались самые невероятные вещи. Об одном из таких дезертиров писал в своих воспоминаниях кептен Мендс, командир линейного корабля «Агамемнон». Некий русский солдат бежал из Севастополя, долго бродил по берегу, пока, наконец, не сдался капитану Дарксу.
Мендс говорит, что этот нижний чин пылал ненавистью к русским и, несмотря на малое звание, отличался умом и сообразительностью. Пленный рассказал, что русская армия разгромлена и после сражения на Альме в Севастополь никто не вернулся, что в сражении убито, ранено и разбежались 16000 человек, что в городе осталось всего 2000 человек, что флот готовится к затоплению, что в городе паника и т.д.[7]
Зато как приятно было узнать офицеру артиллерии Ричардсу, что русские пленные «…сообщили, что потери русских под Альмой составили десять тысяч человек, и что больше они на нас не нападут, так как привыкли сражаться с людьми, а не с дьяволами в красных мундирах».[8]
Не будем утверждать, что известие о поражении на Альме в Севастополе встретили с мужественной выдержкой и сразу бросились возводить на улицах баррикады и хватать в руки все, что может сгодиться для отпора подлому супостату. Как всюду и у всех в первый день начался переполох. Георгий Чаплинский вспоминал, что «…морское начальство как будто потеряло голову».[9]
Но сравнивать его с происходившим в Симферополе, пожалуй, не будем. Слишком уж все не похоже. То, что в Севастополе затопили корабли с пушками, «и даже с офицерской посудой» это совсем другое, но до этого мы еще дойдем. Чаплинский лишь старается убедить начальство (записки то для наследника императора, то есть будущего царя, писались) о неспособности тогдашнего крепостного и городского начальства навести и поддерживать порядок. Это его фраза кочует из книги в книгу: «Пехотные генералы… были самые почтенные люди, но кто же из знавших сих генералов до кампании скажет по совести, что от них можно было ожидать больших военных способностей».[10]
С другой стороны, пехотные офицеры паники в городе не заметили, хотя была заметна «…полнота лихорадочной жизни. Некоторые из жителей складывали на возы свое имущество, торопливо, но по-видимому, без особенного уныния и безнадежности на будущее; скорее так собираются люди, видя близость пожара, но не уверенные еще в потере своего дома».[11]
Другой, допрошенный генералом Энсли «морской пехотинец» из Севастополя, (естественно, поляк по национальности), сообщил, что русские полностью деморализованы и если бы союзники выступили сразу после Альмы, то Севастополь был бы ими взят сразу.[12]
Одним из уроков, который вынесли англичане из Крымской войны, стала важность наличия полной информации о стране, в которой ведутся боевые действия. Отныне на разведку, которая после этой кампании получила гораздо большие права, нежели те мизерные, которые были у нее ранее, возлагалась фильтрация, обработка и аналитика всей информации, поступающей в штабы из всех источников, включая, конечно, пленных и местное население.[13]
Крымская кампания только начинается…
[1]Стайцов Р.Е. Тема Польши в публицистике М.П.Погодина (50-е годы XIX в.)//Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. № 6. Нижний Новгород, 2010 г. С. 223.
[2]Козьмиян С. Записки поляка о 1863 годе//Русская старина. Том.94. СПб., 1898 г. С.377.
[3]Записки Н.В.Берга о польских заговорах и восстаниях после 1831 года//Русская старина. Том 1. М., 1870 г. С.249.
[4]Записки Н.В.Берга о польских заговорах и восстаниях после 1831 года//Русская старина. Том 1. М., 1870 г. С.249.
[5]Лелива, граф. Русско-польские отношения. Лейпциг, 1895 г. С.39.
[6]Крымская кампания в «Военных воспоминаниях» генерала Монтодона. Перевод с французского Д.В.Орехова//Историческое наследие Крыма. №9. Симферополь, 2005 г. С.50.
[7]Mends, Boven Stilon. Life of Admiral Sir William Robert Mends, G.C.B., late director of transports. London. 1899. P.144.
[8]Письма из Крыма капитана конной артиллерии Уолпула П.Ричардса. Перевод Е. Тупахиной (http://www.sevastopol.ws/Pages/?aid=21).
[9]Чаплинский Г. Воспоминания о Севастопольской обороне//Сборник рукописей представленных Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами (репринт). М., 1998 г. С.71.
[10]Чаплинский Г. Воспоминания о Севастопольской обороне//Сборник рукописей представленных Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами (репринт). М., 1998 г. С.66-67.
[11]Розин А. Очерки из Крымской войны (дневник очевидца)//Сборник рукописей представленных Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами (репринт). М., 1998 г. С.198.
[12]Хибберт, Кристофер. Крымская кампания 1854-1855 гг. М., 2004 г. С. 113.
[13]Eardley-Wilmot, Sydney Marow, Sir.The British navy, past and present, with lists showing strength of H.M. Fleet in all classes of ships. London. 1904. P.86.
Автор: Сергей Ченнык, главный редактор крымского военно-исторического журнала "Military Крым"