Большой террор работал по чёткой схеме. Это была машина, которая перемалывала судьбы по заранее утверждённому плану. Жертвами становились не только политики и военные: под каток попадали и выдающиеся люди страны, чьи имена были известны каждому. Чтобы сломать такого человека, системе требовалось не просто обвинение, а удар по репутации в открытом публичном поле: опозорить, растоптать, превратить в фигуру ниже уровня обывателя. Так случилось и с Дмитрием Дмитриевичем Плетнёвым.
Биография
Его путь - образец траектории учёного в эпоху царской России, а затем и Советского Союза. Дворянин по рождению, блестяще окончивший медицинский факультет Московского университета. Доктор медицины, приват-доцент, годы учёбы за границей. После революции он стал директором факультетской терапевтической клиники МГУ и удостоился звания заслуженного деятеля науки. Его лекции собирали полные залы, научные статьи становились классикой. Он лечил Ленина и Крупскую. К середине тридцатых он был не просто авторитетом - он был живым символом советской медицинской науки. А это становилось главной угрозой.
В 1937 году в газете «Правда» выходит материал с заголовком «Проклятие тебе, насильник, садист!». В статье государственного значения 66-летнего Плетнёва обвиняют в невообразимом: якобы на приёме он, «в припадке бешеной страсти», искусал грудь пациентке, гражданке Б., нанеся ей тяжкую травму.
Люди, знавшие Плетнёва - аскета, погружённого в науку, не могли поверить в такую чушь. Но система работает не на правду, а на эффект. Цель была достигнута: имя учёного начало ассоциироваться в массовом сознании с чем-то низменным и позорным. Его публично опозорили. Пострадавшая сама оказалась сотрудницей НКВД; современники описывали её как женщину «слального вида», чья внешность по язвительному замечанию коллеги Плетнёва «вызывала желание поскорее освободиться от её присутствия».
Этот абсурдный процесс завершился условным сроком. Но это была лишь разминка. Система показала: даже самого неприкосновенного можно унизить до уровня полового маньяка. Репутация убита. Теперь можно было браться за жизнь.
Новый арест
Зимой 1937 года Плетнёв был арестован снова. Обвинение серьёзнее: он - член «правотроцкистского блока», участник заговора врачей-убийц. Ему вменяют убийство Валериана Куйбышева и самого Максима Горького.
Это был уже другой уровень игры. Его вывели на Третий Московский процесс как одного из «технических исполнителей». Пожилого, сломленного человека заставили публично каяться в том, чего он не совершал. Даже в таком фарсе он пытался вырваться из навязанной роли, восклицал: «Я хочу быть полезным Отечеству!» - но эти слова тонут в общем гуле признаний.
Даже в камере внутренней тюрьмы на Лубянке Плетнёв продолжал работать: просил принести ему научные книги, писал заметки. Это было его формой сопротивления - не сойти с ума, сохранить себя учёным.
Но система ломала и не жалела. Допросы по 15–18 часов, избиения, лишения сна. От перенесённых пыток у пожилого профессора наступил паралич одной стороны тела. В конце концов он подписал всё, что от него требовали. Позже в последнем своём заявлении он писал: «Весь обвинительный акт против меня - фальсификация. Насилием и обманом у меня вынудили „признания“… Я готов кричать на весь мир о своей невиновности».
Его приговорили не к расстрелу, а к 25 годам заключения. Казалось, что дали шанс. Но это была иллюзия.
Осенью 1941 года, когда немецкие войска подошли к Орлу, в НКВД составили специальный список заключённых, которых следовало ликвидировать до отступления. В него вошёл и Дмитрий Плетнёв. Его вывезли вместе с другими в Медведевский лес под Орлом и расстреляли. Не за преступление. А за то, что он был ненужным свидетелем собственного дела. Ему было 69 лет.
Полную реабилитацию он получил только в 1985 году - почти полвека спустя после расстрела.
Дело Плетнёва - не просто страница истории репрессий. Это эталонный пример того, как тоталитарная система уничтожала элиту: сначала морально, через публичное оскорбление и фабрикацию, затем - физически, через сфабрикованное обвинение, и наконец - административно, тайным выстрелом в затылок в прифронтовой полосе.
Он не был «врагом народа». Он был человеком, чья высочайшая профессиональная репутация и независимость мысли сделали его мишенью. Его смерть - не трагическая случайность, а преднамеренное убийство государства против своего лучшего ума. Потому что в системе, где главная ценность - беспрекословное подчинение, сам факт существования независимого авторитета становится преступлением. Именно за это его и убили.