Сын простого палехского иконописца, чья душа с детства пропитана священным светом древних образов. Он постигал искусство в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1912–1919), под нежным руководством К. А. Коровина и С. В. Малютина, чьи уроки трогали сердце и пробуждали в нём пламя творчества.
С 1932 по 1959 год он возглавлял мастерскую реставрации в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, где с бесконечной любовью и болью возвращал к жизни раненые шедевры. В послевоенные годы его руки, полные сострадания, исцеляли полотна Дрезденской галереи, спасённые от ужасов войны. В конце 1920–1930-х он с глубоким, надрывным чувством творил грандиозное полотно «Русь уходящая», а этюды к нему — «Схимница», «Отец и сын» и другие — стали душераздирающим гимном умирающему, но несломленному миру старой России, где каждый мазок несёт эхо утраты и вечной надежды.
С конца 1930-х основным мотивом его палитры стал современник, полный трагической силы (в том числе портрет М. В. Нестерова, 1939, полный тихой, проникновенной нежности). В годы Великой Отечественной войны, когда сердце разрывалось от горя за Родину, он родил триптих «Александр Невский» и серию портретов полководцев, в которых пульсировала неукротимая воля к победе. После войны, с той же страстной преданностью, он создавал мозаичные панно и витражи для Московского метрополитена и МГУ, вкладывая в них свет надежды на возрождение.
Л. Д. Корин — одна из самых грандиозных, многогранных и трагически пронзительных фигур в русском искусстве XX века. Родившийся в легендарном Палехе в роду поколений иконописцев, он нёс в крови зов к божественному. Судьба казалась предначертанной, но неукротимый талант жаждал полёта. Корин устремляется в Москву, в 1911 году становится верным соратником М. В. Нестерова в росписях Марфо-Мариинской обители. Встреча с Нестеровым, видевшим в искусстве подвиг души, и с наследием А. А. Иванова, чья жизнь была светлым страданием, зажгли в Корине неугасимую мечту: посвятить себя искусству без остатка, взойти на вершины мастерства, стать звеном в цепи великих традиций русской живописи. В 1916 году он завершает МУЖВЗ, но, сжимая сердце от разочарования в первых шагах, осознаёт: заветный идеал далёк, путь к нему — сплошная мука. В 1918–1925 годах, в вихре смуты, раздирающей страну и души, Корин добровольно берёт на себя крест ученичества: без устали рисует, копирует, постигает тайны анатомии. Он твёрдо верит, что модные течения не обогащают, а сковывают художника, лишая его мощи формы, ведя не к свету, а в бездну. В 1925 году, подобно Иванову, он обретает свою тему — и с ней рождается вечная, рвущая душу правда.
В апреле того трагичного года ушел из жизни святейший патриарх Тихон. В скорбную Москву, словно ручейки к полноводной реке, стекалась вся верующая Русь, чтобы проводить его в последний путь. Павел Корин, потрясенный величием этой скорбной процессии, осознал свое предназначение – стать летописцем уходящей, но не сломленной России, хранительницей духовной истины. В его сердце зародилась мечта – запечатлеть этот крестный ход, этот момент прощания. Так родилась идея "Реквиема", картины, ставшей делом его жизни.
Тогда же, чтобы напитаться силой родной земли, он создает пронзительный пейзаж "Моя родина" – далекий вид на милый сердцу Палех. Словно клятва верности своим учителям, Иванову и Нестерову, прозвучала в этом полотне. Десять долгих лет Корин посвятил подготовительным этюдам, создав к 1937 году уникальную галерею портретов – от нищего до митрополита Сергия, будущего патриарха. В каждом лице – своя неповторимая история, свой духовный огонь.
Встреча с Горьким в 1931 году стала поворотной. Новое название – "Русь уходящая" – словно щит, защитил художника, но исказил изначальный замысел. Поездка в Италию, возможность учиться у старых мастеров, портрет самого Горького – всё это обогатило палитру Корина. Однако после смерти писателя в 1936 году работа над картиной была фактически прервана.
Огромный холст остался нетронутым. Но даже эскиз 1935-37 годов говорит о том, что "Русь уходящая" могла стать величайшим произведением русской живописи, полным мощи и трагического символизма, отражением утраченной эпохи.
Это не просто картина, это запечатленный миг духовного сражения. Три великих патриарха – Тихон, Сергий, Алексий, чья жизнь переплелась с временем Корина – предстоят в центре композиции. Перед ними – митрополит, облаченный в багряные пасхальные одеяния, символ Воскресения, надежды и вечной жизни. Грандиозный архидиакон, с непомерно, почти вызывающе длинной рукой возносит кадило, этот жест – провозглашение начала литургии: "Благослови, Владыка!". Но взгляд его обращен не к земным патриархам, а прямо в небеса, к самому Господу. Церковь, устремленная в бесконечность, в вечность…
Ту же трагическую красоту духовного подвига Корин ощущает и в деятелях культуры и науки, которых он пишет по заказу, начиная с 1939 года. В их числе – Нестеров, Толстой, великие актеры Качалов и Леонидов, пианист Игумнов, а позже – Сарьян, Коненков, Кукрыниксы, итальянский живописец Гуттузо. Но даже за всей их силой и мастерством скрывается надрыв, боль за судьбу страны. Живопись словно сжимается, обрастает панцирём, теряется непосредственность, картины будто скованы в броню. Это естественно, ведь сам Корин чувствовал себя воином, беспрестанно дающим отпор враждебным силам.
Во время Великой Отечественной войны он находит отдохновение в исторических сюжетах, над которыми трудится до конца своих дней, воспевая защитников не только родной земли, но и духовных идеалов России. Таков Александр Невский – центральная фигура триптиха, вобравшая в себя черты святых и героев.
Отдельно стоит рассказать о сотрудничестве Павла Корина с московским метрополитеном и о его участии в оформлении нескольких станций.
В экспозиции "Высоко под землёй" в Музее Москвы с трепетом раскрываются трогательные судьбы рождённых в муках произведений искусства для московского метро. Здесь, с глубоким волнением, можно прикоснуться к наброскам Павла Корина для мозаик на станциях, включая те, что так и остались мечтой, не воплощённой в камень.
Этот советский мастер, Павел Корин, с душой отдавал себя оформлению пяти станций подземного чуда. Шагая по "Павелецкой", "Смоленской" и "Комсомольской (кольцевой)", мы с замиранием сердца вбираем его мозаики, а на "Новослободской" – ещё и витражи, полные света и боли. На "Арбатской" его видения, увы, так и не расцвели, оставшись в сердце художника незаживающей раной. Первой, к которой он прильнул творческим порывом, стала "Комсомольская (кольцевая)" – станция, что навсегда запечатлела его страсть.
Эскиз к ней, хранимый в Третьяковской галерее, – это крик души на бумаге, масло с золотом сусальным, что сияет, как слёзы. Из рода иконописцев, Корин нёс в себе эхо церковных сводов, и золото в его мозаиках – это мост к священному, к той красоте, что трогает до глубины. Не зря же его детища для метро пережили столько мук, словно отражая его собственные терзания.
Под куполом главного зала "Комсомольской" – восемь плафонов, полных исторической скорби и славы, с фигурами, что дышат жизнью. Один набросок Корин перестрадал заново, во время стройки, – сердце разрывалось от несправедливости. Руководство отвергло лик Христа на знамени: "Слишком иконный, слишком живой!" – и в дневниках его стон: "Лик Спаса заставили изуродовать. Противно, гадко". Без выбора, с болью в душе, он добавил складку, скрывая святое. Все смирились, но душа художника истекала кровью. После, с горькой гордостью, он писал: "Хоть и с изъянами, мозаики дышат, дышат торжеством, в них – трепет, в них – вечное творчество".
Корин, неукротимый в своей требовательности, с жаром настоял: мастерскую из ленинградского Исаакия перенести в Москву, в измайловское депо. Там, под его нежным, но страстным взором, собирались мозаики "Комсомольской" – как раны, что заживают в любви.
Второй набросок, полный завораживающей прелести, – при ближайшем взгляде видно, как сусальное золото застыло в вечности, храня нежный отпечаток кисти мастера, – был подготовлен для мозаики "Александр Невский" на станции "Арбатская" Арбатско-Покровской линии. Этот трогательный артефакт бережно хранится в коллекции Рыбинского государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.
Чуткие путешественники, наверное, не раз с теплотой замечали изысканные лепные обрамления на сводах главного зала. По замыслу, в них планировалось разместить мозаичные потолочные панели, вдохновленные эскизами Корина и посвященные историческим сюжетам. Но из-за бесконечных перипетий согласование растянулось, и воплотить мечту так и не успели – сердце сжимается от этой упущенной возможности.
Вскоре ушел из жизни Сталин. Наступила эпоха борьбы с роскошью, появилось постановление о стандартном проектировании, и эти дивные мозаики потеряли свое место на станции, словно забытые сны.
После кончины вождя Корну пришлось с болью в душе переработать три его шедевра на станции "Комсомольская (кольцевая)". На панно "Взятие Рейхстага" стерли фрагмент с образом лидера, а два других – "Парад Победы" и "Вручение гвардейского знамени на параде 1941 года" – потребовали полной переделки. С тяжелым сердцем художник создал свежие эскизы, по которым собрали новые панели, что и поныне сияют на станции, напоминая о стойкости духа.
В зале, посвященном флорентийской мозаике, выставлено еще четыре эскиза Корина. Фриз для убранства вестибюля "Смоленской" Арбатско-Покровской линии воспевает славные триумфы русской армии сквозь века. Творя его, мастер с любовью соединил смальту с флорентийской техникой. На ордене Победы он вплел осколки стекла, искрящиеся, как бесценные самоцветы, полные торжества. Среди них – два неосуществленных замысла: один с портретом Сталина как Верховного главнокомандующего в годы Великой Отечественной, другой – с образом Багратиона. Ни один не вошел в финальную мозаику наземного вестибюля "Смоленской", – делится Никита Голованов с ноткой грусти. Композицию фриза венчает золотая мозаичная звезда в куполе, окруженная праздничным венком, который на эскизе проработан с вдохновенной нежностью. Павел Дмитриевич воплотил его в редкой для эпохи манере: основу нанес по сырой штукатурке, а сам венок расписал яичной темперой, приготовленной собственными руками. Для монументального искусства это прием почти интимный, свойственный скорее иконописной традиции, полной духовной глубины.
Всю свою жизнь Корин сражался. Как художник. Как спаситель гибнущих сокровищ древнерусского искусства. Как реставратор, которому мы бесконечно обязаны сохранением шедевров. Как общественный деятель, защищавший культурное наследие России. Но победить в главном бою – завершить свой великий труд – ему не было суждено.