Комната, которая была раньше кабинетом Анны, пропахла лекарствами, сладковатым запахом немощного тела и тщетными попытками замаскировать это все агрессивными освежителями воздуха.
Здесь, среди коробок с памперсами, тумбочки, заставленной пузырьками, и телевизора, вечно работающего на одном и том же канале, жила Галина Петровна.
Жила, хотя после того инсульта три года назад жизнь ее превратилась в беспомощное существование.
Анна стояла на кухне, методично нарезала вареную свеклу для винегрета. Из комнаты матери доносилась реклама телемагазина.
«Всего за 999 рублей! Чудо-сковородка, которая изменит вашу жизнь!» — вещал жизнерадостный голос.
Анна стиснула зубы. Ее жизнь изменил не чудо-прибор, а тоскливый звонок из больницы.
Отношения с матерью у нее никогда не были теплыми. Галина Петровна — женщина жесткая, прожившая с дочерью в состоянии холодной войны, где упреки были основным оружием.
Но тогда, увидев ту беспомощную, перекошенную фигуру на больничной койке, Анна не смогла отказать. Она привезла мать в свою однокомнатную квартиру.
Первый год был адом. Лежачая мать, в памперсах, которые надо было менять несколько раз в день, капризничала и плакала.
А потом, разбирая бумаги, Анна наткнулась на кредитные договоры на полмиллиона рублей.
Плюс ипотека на ту самую однокомнатную в пригороде, в хрущевке, куда мать перебралась после продажи общей квартиры, решив «пожить для себя».
У Анны тогда потемнело в глазах. Она сидела на полу среди бумаг и думала, что сойдет с ума.
Женщина набрала подработки, экономила на всем и все-таки выплатила долги матери.
Когда стало ясно, что Галина Петровна никогда не сможет жить одна, возник логичный, казалось бы, выход.
Сдать ту самую ипотечную квартиру. Деньги от аренды шли на ту же ипотеку, лекарства, а что оставалось — Анна откладывала про запас на свои давно запущенные зубы и на машину, которая грозила вот-вот развалиться.
Роковой ошибкой, глупостью и наивностью было сказать матери об этом решении.
Тогда это казалось жестом доверия, попыткой включить ее в обсуждение семейных финансов.
Галина Петровна лишь кивнула, уставшими глазами глядя в потолок. Но стоило ей немного восстановиться, начать медленно, шаркая, ходить по квартире и снова погрузиться в мир телемагазинов, как отношение к «тем деньгам» изменилось.
Из комнаты послышался шум, стук костыля о пол. Анна вздрогнула. Через мгновение в дверном проеме возникла Галина Петровна.
Опираясь на ходунки, она казалась хрупкой и беззащитной. Но глаза, маленькие, острые, горели знакомым, непримиримым огнем.
— Аня, ты здесь. Я звала.
— Я готовила, мам. Сейчас принесу тебе поесть.
— Не сейчас. Я про сковородку. Ты заказала?
Анна вздохнула и положила нож на стол.
— Мама, у нас есть две прекрасные сковородки. Нам не нужна третья за 999 рублей!
— Это мои деньги! — голос Галины Петровны, хриплый после инсульта, зазвучал громче. — Ты сдаешь мою квартиру! Мою! И деньги присваиваешь себе!
— Я их не присваиваю. Они уходят на твою же ипотеку, на коммуналку здесь и там, на твои лекарства! Пенсии не хватает, ты сама знаешь. Остальное… Остальное я откладываю на непредвиденные расходы.
— Какие еще расходы? Ты хочешь себе на шубу накопить, пока я тут гнию?! — Галина Петровна ударила костылем по косяку. — Я требую, чтобы ты покупала то, что я прошу, или отдавай мне деньги, я сама…
— Чего сама, мама? — не выдержала Анна. — Ты не выходишь из дома. Не умеешь картой пользоваться. Тебе принесут эту сковородку, а ты даже распаковать ее не сможешь! И что? Она будет стоять в коробке, как тот массажер для ног, который ты требовала в прошлом месяце?
— Это не твое дело! Это мои деньги! Ты мне должна! Я тебя родила, вырастила!
Анна почувствовала, как все сжимается внутри. Жалость уступала место гневу.
— Я тебе уже должна? — тихо спросила она. — Три года моей жизни. Моя комната. Мои нервы. Я твои долги выплатила. Полмиллиона, мама! Я их не делала. Я их закрыла. Ты хотя бы раз сказала «спасибо»? Хотя бы раз?
Галина Петровна на мгновение смутилась, но тут же пришла в себя и сквозь зубы процедила:
— Обязана! Ты моя дочь! А теперь ты с моей квартиры еще деньги имеешь и жадничаешь!
В воздухе повисла тягучая тишина. Шум телемагазина из комнаты в этот момент выглядел глупо.
— Хочешь назад? — вдруг спросила Анна. — В свою квартиру? Пожалуйста. Завтра же можем поехать. Но сиделку на одну пенсию, с которой еще и ипотеку платить, ты не потянешь. Аренды не будет. И что тогда? Будешь лежать и смотреть в потолок, пока соседи не вызовут соцслужбу?
Галина Петровна побледнела. В ее глазах мелькнул страх. Она боялась остаться одна больше всего на свете, но признаться в этом боялась.
— Ты… ты меня шантажируешь! — выдохнула мать.
— Нет, — устало сказала Анна. — Я озвучиваю факты. Ты живешь здесь потому, что иначе не выживешь. И деньги от аренды — не твоя прихоть, а необходимость. Чтобы платить за ту квартиру, в которой ты не живешь, и за эту, в которой живешь. Понимаешь?
Но Галина Петровна не хотела понимать. Она видела только одно: есть деньги, которые она считала своими, и дочь, которая не дает ей их тратить.
— Убирайся! — прошипела она, вдруг развернув ходунки с неожиданной ловкостью. — Оставь меня! Не хочу тебя видеть!
Анна не стала спорить. Она вышла на балкон и закуталась в старый халат. Холодный осенний воздух обжег легкие.
Внизу текла жизнь: люди шли по своим делам, смеялись, торопились. У нее же жизнь застыла в бесконечном круге ухода, упреков и чувства вины.
Вернувшись внутрь, она заглянула в комнату. Галина Петровна, отвернувшись к стене, делала вид, что спит.
По щеке ее катилась слеза. Анна почувствовал знакомый, тяжелый камень на сердце — смесь вины и жалости.
Она подошла к кровати и поправила одеяло. Мать вздрогнула, но не обернулась.
— Мам, — тихо сказала Анна. — Я… Я не буду больше сдавать твою квартиру. Надеюсь, тебе будет легче, что я не буду иметь доступ к твоим деньгам.
Впервые в жизни Анна солгала, глядя в глаза, чтобы избавиться от вечного шантажа и пытки «моими деньгами».
Галина Петровна медленно повернулась. В ее взгляде было не облегчение, а странное торжество.
— Вот и правильно. Нечего было и сдавать. Значит, так и быть, обойдусь без сковородки.
— Да, — безжизненно ответила Анна. — Обойдемся.
Женщина видела, как сразу же повеселела мать, узнав о том, что дочь не будет на ней «наживаться».