Капище на каменном круге. Глухие леса к северо-востоку от Устья.
Место не было случайным. Камни, врытые в землю по кругу неправильной формы, помнили не одну эпоху. Их покрывала седая, колючая борода лишайника, а глубокие, словно выщербленные ветром и временем, трещины напоминали шрамы. Это был не алтарь и не форпост. Это была точка. Точка на карте невидимых течений, где силы земли, воды и древней памяти сходились в единый узел. Здесь не молились. Здесь фокусировались.
Родогост стоял в центре круга. Он был один. Вернее, так казалось. Лес вокруг капища дышал, но дыхание его было прерывистым, настороженным. Ветви елей и сосен не шевелились, хотя ветер гулял выше, в кронах. На земле, между камнями, не было ни травинки, ни былинки — лишь серая, утрамбованная почва, холодная и мёртвая.
В руках у Родогоста был нож. Не железный, не костяной. Из чёрного, отполированного обсидиана, добытого далеко на юге, у подножия спящих гор. Он водил его по внутренней стороне своего левого предплечья, не спеша, с хирургической точностью. Кровь, тёмная и густая, сочилась из разреза, не капала, а стекала по коже, как смола. Он собирал её в небольшую чашу из глины, смешанную с пеплом священных трав и толчёными костями филина.
Потом, с чашей в руках, он опустился на колени в самом центре круга. Пальцем, смоченным в тёплой крови, он начал рисовать на земле.
Это была не карта в привычном смысле. Это была схема. Сеть линий, точек, символов. Север — болото «Глазное Озеро». От него — тонкая, прерывистая нить к юго-востоку, к Устью (точка была отмечена знаком спирали — символом застоя и забвения). От Устья нить тянулась дальше, на северо-запад, к скоплению треугольников — Седым Холмам. Там, у одного из треугольников, горела крошечная, нарисованная киноварью точка — часовня. И от этой точки расходились три тонких, как паутина, луча. Один — на восток, туда, где должны были двигаться Святослав и его отряд. Второй — на юг, откуда должна была подойти Весна. Третий… третий вился, петлял, уходя в самую глубь леса, на север. К Ледяной Башне. К Кощею.
— Ты уверен в пути? — раздался голос из темноты за камнями.
Родогост не обернулся. Он знал, кто там.
— Карта крови не лжёт, Волкодав. Она показывает не дороги, а намерения. Связи. Велика идёт по нити своего Гнева. Она, как стрелка компаса, тянется к нему. Наша задача — встретить её у цели. Не раньше. Раньше — она почует ловушку. Позже — она может уже забрать свою силу. Точка пересечения — часовня.
Волкодав вышел из тени. Он не был оборотнем в данный момент. Он был человеком. Высоким, широкоплечим, с лицом, которое когда-то могло быть привлекательным, но теперь было изуродовано не шрамами, а внутренним напряжением. Его глаза, янтарного цвета, смотрели слишком прямо, не моргая. В них читалась постоянная борьба. Борьба между человеком и зверем, между разумом и инстинктом, между верностью и выживанием. Он был одет просто: меховая безрукавка, посконные штаны, на поясе — топор с коротким, массивным лезвием.
— Мои люди готовы, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой, будто его горло было вечно воспалено от рёва. — Пятеро. Лучшие. Они могут держать гибридную форму до рассвета. Быстрые. Тихие. Смертельные.
Родогост кивнул, не отрывая взгляда от своей кровавой карты.
— Хорошо. Но помни задачу. Не брать артефакт. Не пытаться вступить с ней в бой. Она хоть и ослаблена, но всё ещё Велика. Её касание может разорвать тебя на куски, даже если она этого не захочет. Твоя цель — камень. Топор, в котором заточен её Гнев.
Он поднялся, вытер окровавленный палец о край своего плаща. Подошёл к одному из камней круга, где на плоской поверхности лежал предмет, завёрнутый в чёрную ткань. Развернул.
Молот. Небольшой, кузнечный, с короткой, утолщённой рукоятью из морёного дуба. Но на его бойке, в самом центре, был вплавлен клык. Длинный, кривой, желтоватый. Человеческий.
Волкодав, увидев клык, невольно отступил на шаг. От него исходила аура… предательства. Горечи. Ненависти.
— Клык предателя, — прошептал Родогост, беря молот в руки. — Того, кто когда-то был одним из нас. Волхвом. А потом продался церкви. Стал их охотником на своих же. Его убили свои же, те, кого он предал. Но перед смертью он успел проклясть всех: и нас, и их. Его ненависть чиста. Не направлена ни на свет, ни на тьму. Она направлена на саму идею верности. — Он протянул молот Волкодаву. — Этим молотом ты должен разбить камень. Клык пронзит силовое поле артефакта. И ненависть предателя отравит Гнев Велики. Не её ярость станет сильнее. Она наполнится ядом. Ненавистью к тем, кому она когда-то служила. К своим жрецам. К людям. К самой себе. Она не просто не получит свою силу обратно. Она получит рану. Раскалённую, гниющую рану в душе.
Волкодав взял молот. Рукоять была холодной, неожиданно тяжёлой. Он почувствовал, как по его руке пробегает дрожь — не его, чужая. Эхо давней измены.
— А если она попытается остановить меня? — спросил он.
— Тогда убей её, — холодно сказал Родогост. — Но только если другого выхода нет. Мёртвая богиня нам не нужна. Отравленная, сошедшая с ума от боли и ненависти… она станет нашим оружием против церкви. Против всех.
Волкодав кивнул, пряча молот за пояс, под безрукавку. Его лицо не выражало эмоций. Но внутри бушевала буря. Он ненавидел это. Ненавидел быть инструментом в чужих руках. Ненавидел Родогоста за его холодный расчёт. Ненавидел церковь за её костры. Ненавидел самого себя за то, что согласился на это. За то, что стал тем, кем стал.
— Когда выступаем? — спросил он, чтобы прервать поток собственных мыслей.
— Сейчас, — сказал Родогост. — Час волка уже близок. Луна скоро взойдёт. Её свет даст вам силы. Идите тенью. Оставляйте следы, которые растворит первый же ветер. Я буду ждать у опушки, в трёх верстах от деревни на холмах. Сигнал — три крика совы.
Волкодав повернулся, чтобы уйти, но Родогост остановил его.
— И ещё. Будь готов к встрече с… конкурентами.
Оборотень замер.
— Кащей?
— Его агенты уже в движении. Они тоже хотят получить артефакт. Но они хотят его целым. Чтобы использовать силу. Не отравить её. Твоя задача — помешать им. Любой ценой.
Волкодав снова кивнул и скрылся в темноте леса, двигаясь бесшумно, как призрак.
Родогост остался один у каменного круга. Он смотрел на свою карту, на три луча, сходившиеся к точке часовни. Его жёлтые глаза горели в полумраке, как угли.
— Начинается, — прошептал он. — Охота на богиню. Игра, в которой все охотники — тоже дичь.
---
Волкодав шёл по лесу не как человек. Он двигался легко, почти не касаясь земли, обходя сухие ветки, ступая на мягкий мох или голые корни. Его отряд ждал его в полуверсте от капища, в небольшой пещере под вывернутым буреломом.
Их было пятеро. Все — как и он, гибриды. Не полные превращения в волков — это требовало слишком много сил и выходило из-под контроля. Они сохраняли человеческий облик, но с чертами зверя. Удлинённые, сильные челюсти с выступающими клыками. Когти вместо ногтей, твёрдые и острые, как обсидиан. Глаза, светящиеся в темноте тем же янтарным светом, что и у него. И мышцы — упругие, жилистые, готовые в любой момент взорваться неестественной силой.
Они не разговаривали. Общались жестами, рычанием, взглядами. У них была своя иерархия, свой язык. Волкодав был вожаком не потому что был сильнее (хотя и это тоже), а потому что лучше других удерживал человеческий разум. Он был мостом между двумя мирами. И это делало его и самым ценным, и самым уязвимым.
Он отдал приказ простым кивком и показом направления. Отряд тронулся. Они бежали. Не как люди и не как волки. Как нечто среднее — длинными, пружинистыми прыжками, покрывая огромные расстояния почти бесшумно. Лес принимал их, не сопротивлялся. Они были частью его, его тёмной, хищной частью.
И вот, в глубине чащи, когда до места сбора оставалось меньше версты, Волкодав почувствовал. Чужой запах. Не лесного зверя. Не человека. Что-то древнее, холодное, пахнущее могильным холодом и старыми костями.
Он поднял руку. Отряд замер.
Из тени старого дуба, чьи корни напоминали скрюченные пальцы, выплыла… тень. Буквально. Пятно темноты, которое не рассеивалось, а держало форму. Человеческую, но слишком вытянутую, слишком гибкую.
— Волкодав, — прошептал голос. Он был похож на шелест сухих листьев по камню. — Мы ждали.
Волкодав оскалился, но не зарычал. Он знал, с кем имеет дело. Агент Кащея. Не сам Кощей — тот никогда не покидал своей Ледяной Башни. Но его слуги были не менее опасны. Они были тенями в прямом смысле — существами, лишёнными плоти, но наделёнными волей и магией своего господина.
— Убирайся, — глухо проговорил Волкодав. — Ты на нашей земле.
— Земля ничья, оборотень, — отозвалась тень. — Она принадлежит тому, кто сильнее. А сила скоро переменит хозяина. Велика идёт. Она принесёт с собой ключ. Ключ к темнице нашего господина. Или… к его окончательной власти.
— Родогост не отдаст артефакт.
— Родогост? — тень издала звук, похожий на смешок. — Он думает, что играет в свою игру. Он не видит всей доски. Кащей видит. И он предлагает тебе… альтернативу.
Волкодав насторожился. Его люди за спиной зашевелились, почуяв подвох.
— Какую альтернативу?
— Служить вечно Родогосту, быть его псом? Или… стать князем новой эры? — тень дрогнула, и в её середине проступило нечто вроде лица — без глаз, без рта, просто намёк на черты. — Кащею нужен сосуд. Тело, достаточно сильное, чтобы вместить часть его власти. Чтобы стать его правой рукой в мире живых. Ты силён. Ты на грани. Ты почти перестал бороться. Прими нашу сущность. Стань нашим. И когда Велика будет повержена, а её сила достанется нам… ты будешь править этими лесами. Как наместник Бессмертного.
Искушение. Оно было сладким, как мёд, и ядовитым, как та же отрава. Волкодав чувствовал, как внутри него отзывается на эти слова. Часть его, звериная, тупая и жаждущая власти, рычала от восторга. Князь! Власть! Сила без ограничений! Не прятаться в лесах, а править ими!
Но другая часть, человеческая, та, что ещё помнила тепло очага, смех сестры, вкус свежего хлеба… она сжималась от ужаса. Стать сосудом для Кащея? Это означало перестать быть собой навсегда. Стать тенью в чужом теле. Инструментом в ещё более страшной игре.
— Я не предам свой род, — выдохнул он, но в голосе не было прежней уверенности.
— Какой род? — язвительно прошипела тень. — Род оборотней? Тех, кого боятся и люди, и волхвы? Тех, кого Родогост использует как пушечное мясо? Ты ему не сын. Ты — инструмент. А инструмент выбрасывают, когда он затупится. — Тень поплыла ближе. — Подумай, Волкодав. Топор должен достаться нам. Родогост хочет его уничтожить. Но сила не должна пропадать зря. Она должна послужить новому порядку. Твоему порядку.
Тень протянула нечто. Не руку — подобие щупальца из мрака. На его конце лежал небольшой чёрный кристалл, внутри которого пульсировал слабый, зловещий свет.
— Возьми. Это печать. Когда придёт время, раздави её. И наша сила придёт к тебе. Ты станешь больше, чем человек. Больше, чем зверь. Ты станешь… князем тьмы.
Волкодав смотрел на кристалл. Его рука сама потянулась. Пальцы дрожали.
Воспоминание. Внезапное, острое, как удар ножа. Не его. Его сестры. Маленькой, веснушчатой, с косичками. Её смех. Потом — её крик. Костёр. Церковный стражник, бросающий в огонь её куклу. И лица соседей. Не злые. Испуганные. «Ведьма! Она наслала порчу на скотину!» Его сестра, которая всего лишь умела заговаривать кровь и находила потерявшихся в лесу детей. Его сестра, которая никому не делала зла.
Её сожгли. Из-за страха. Из-за невежества. Из-за этой проклятой веры, что делила мир на чёрное и белое.
Ненависть. Глубокая, всепоглощающая ненависть к обеим сторонам. К церкви, что сжигала невинных. И к волхвам, к этим скрытным, двуличным хранителям «древней мудрости», которые ничего не сделали, чтобы защитить одну из своих. Которые только и делали, что плели интриги в своих подземельях.
Его пальцы сомкнулись на кристалле. Он был холодным, как лёд, и обжигал, как огонь.
— Я подумаю, — хрипло сказал Волкодав.
Тень отплыла назад, растворяясь в стволе дуба.
— Не думай слишком долго. Время пришло. Охота началась. И в конце её победит только один охотник. Постарайся, чтобы это был ты.
И она исчезла.
Волкодав стоял, сжимая в ладони чёрный кристалл. Его люди смотрели на него. В их глазах читался немой вопрос.
Он сунул кристалл в потайной карман на груди. Взглянул на своих воинов. На их звериные, но всё ещё узнаваемо человеческие лица. Они доверяли ему. Они шли за ним. Не за Родогоста. За ним.
— Вперёд, — скомандовал он, и голос его сорвался. — К Седым Холмам.
---
Луна, бледная и худая, как серп, взошла над лесом, когда они достигли опушки, за которой начинались холмы. Отсюда уже были видны огни деревни — редкие, тусклые точки в долине.
Волкодав приказал остановиться. Нужно было ждать сигнала Родогоста. Он отошёл в сторону, к ручью, чтобы утолить жажду. Нагнулся, зачерпнул горсть ледяной воды.
И увидел в тёмной воде своё отражение. При свете луны оно было расплывчатым, но он видел свои черты. Человеческие. Но уже и не совсем. Уши заострены. Скулы выдались вперёд. Глаза светились. Он медленно поднял руку, разжал кулак.
Его пальцы начали меняться. Суставы хрустели, кости удлинялись, ногти темнели, твердели, превращались в когти. Это происходило почти без боли — привычное, почти ритуальное действо. Но сегодня он смотрел на это как бы со стороны. С отвращением? Со страхом? С тоской?
«Кто я? — подумал он, глядя на свои полузвериные руки. — Инструмент Родогоста? Пёс, которого посылают на самую грязную работу? Добыча Кащея? Лакомый кусок для древнего чудовища, ищущего себе нового слугу? Или…»
Он сжал руки в кулаки. Когти впились в ладони, прочертив кровавые борозды. Боль была острой, чистой, человеческой.
«Или… что-то третье?»
Он не знал ответа. Он знал только, что скоро, в той деревне на холме, ему предстоит сделать выбор. Ударить молотом с клыком предателя. Или… раздавить чёрный кристалл.
Он выпрямился. Вода с окровавленных ладонь капнула в ручей, растворилась. Отражение в воде исказилось, расплылось.
Сзади раздался тихий звук. Три крика совы, один за другим. Сигнал.
Родогост был на месте. Пора.
Волкодав обернулся к своему отряду. Кивнул. Пять гибридных существ, полулюдей-полузверей, вышли из тени деревьев. Их глаза горели в ночи, как фонари. Они были готовы к охоте.
И сам Волкодав почувствовал, как внутри него поднимается знакомая волна. Волна трансформации, злобы, охотничьего азарта. Он подавил её. Нет. Сегодня нужно было оставаться человеком. Хотя бы наполовину. Чтобы помнить. Чтобы выбрать.
— Идём, — сказал он, и его голос был уже твёрже. — Защищать то, что нам не принадлежит. И разрушать то, во что мы не верим.
Они тронулись в путь, растворяясь в ночи, не оставляя следов. Охотники шли к своей добыче. Не зная, что сами уже давно в чьём-то прицеле.