Она была не одна. Ночь была не просто тёмной. Она была полна.
Полна потоков. Цветных, вибрирующих, живых.
Мир для Велики распался на мазки, на реки, на сияющие шлейфы. Она шла через деревню, и её не касались вилы, не долетали до неё крики. Она шла сквозь них, как сквозь бурю из разноцветного стекла.
Страх. Он был красным. Алые, колючие вспышки, вырывающиеся из грудей беломорцев, когда они увидели церковных стражников с крестами на щитах. Тонкие, дрожащие ниточки страха, тянущиеся от детей, запертых в избах. Густое, багровое облако ужаса, окутавшее самого Онуфрия, когда он понял, что его «чистота» вот-вот будет осквернена чужими молитвами.
Ярость. Она была чёрной. Чёрной, как смоль, как бездонный колодец. Она била из леса, оттуда, где прятались оборотни. Густая, липкая, животная. В ней не было мысли, только голод и жажда разрывать. Но внутри этой чёрноты Велика уловила другие оттенки — серые полосы сомнения, багровые прожилки старой боли. Волкодав. Его ярость была сложной. Заражённой.
Вера. Холодная, синяя, как ледник. Она исходила от церковников. От стражников в кольчугах — она была тусклой, привычной, как заношенная рубаха. От Лютобора — она была острой, как отточенный клинок, и горела белым, обжигающим пламенем ненависти ко всему, что пахло инаковостью. Но от одного человека вера шла иной. От Святослава. Она была… зелёной. Тёплой, как весенняя трава, упругой, как молодая лоза. И в этой зелени трепетала жёлтая, тревожная искра сомнения. Он верил, но его вера боролась. С тем, что он видел. С тем, что ему предстояло сделать.
Велика шла сквозь этот калейдоскоп, стараясь не утонуть в нём. Её собственная пустота была чёрной дырой, которая поглощала часть этих потоков, не наполняясь, а просто… принимая. Она была островком тишины в этом рёве цвета.
Её цель была впереди. Часовня. От неё исходило малиновое, неровное, болезненное свечение. Её Гнев. Он звал. Но его зов был искажён. Пронзён тонкими, ядовито-жёлтыми нитями. Яд. Он уже проникал внутрь.
Она видела, как Лютобор, синим клинком своей веры, рассекает красное облако страха беломорцев. Слышала (не ушами, а всем существом) его приказы, отрывистые, как удары топора: «Не убивать! Только обезвредить! Взять старосту!» Но красный страх встретился с чёрной яростью. Беломорцы, вопреки ожиданиям, не разбежались. Они сомкнули ряды, подняли свои жалкие косы и вилы. Их пустота, их «чистота» была заполнена теперь одним — фанатичным желанием защитить свой выбеленный мирок от вторжения цвета, от вторжения прошлого, от вторжения жизни.
Началась свалка. Не битва — свалка. Стражники, дисциплинированные, старались не убивать, били плашмя мечами, прикладами алебард. Беломорцы колотили чем попало, с немым, сосредоточенным ожесточением. Красный страх смешивался с синей решимостью и чёрной яростью, рождая грязно-бурый смрад насилия.
Велика использовала хаос. Она пригнулась, проскользнула мимо сцепившихся тел, к каменным ступеням часовни. Дверь была заперта изнутри. Кто-то из фанатиков успел запереться внутри, готовясь, видимо, к последнему рубежу обороны.
Она не стала ломать дверь. Она обошла здание, ища другой вход. И нашла его — полузаваленное камнями и хворостом подвальное окошко, ведущее в подпол. Кто-то уже пытался им воспользоваться до неё — камни были сдвинуты.
Она отбросила хворост, просунулась в узкий проём. Внутри пахло сыростью, плесенью и… жаром. Тот самый малиновый жар её Гнева.
---
Святослав. Тактическая реальность.
Для него мир не распался на цвета. Он был чётким, жёстким, полным конкретных угроз и конкретных задач.
«Щит влево! Прикрыть Федота! Клин на старосту! Не дать им сомкнуться!»
Он командовал, стараясь перекричать гул боя. Его десять стражников, обученные и дисциплинированные, сбивались в клин, пробиваясь через толпу беломорцев. Лютобор был их остриём — он шёл впереди, его топор (не меч — он предпочитал топор) работал с ужасающей эффективностью, не убивая, но калеча, выбивая из рук оружие, ломая кости. Его единственный глаз горел холодной, методичной яростью.
Святослав видел лица этих людей. Не злобные. Пустые. И от этой пустоты становилось ещё страшнее. Они дрались не за жизнь, не за имущество. Они дрались за идею. За забвение. И это делало их безжалостными. Ребёнок, лет четырнадцати, с безумным блеском в глазах, бросился на стражника с ножом. Тот отбил удар, отшвырнул мальчика. Тот поднялся и снова бросился. Снова. Пока стражник не вынужден был ударить его рукоятью по голове.
«Господи, что с ними?» — мысленно молился Святослав. Он пытался понять. Он приказал Лютобору взять старосту живым. Но Онуфрий, этот высохший старик, оказался фанатичным и хитрым. Он отступал к часовне, увлекая за собой самых ярых последователей.
И тут Святослав заметил странность. Оборотни. Их было видно — полузвериные силуэты мелькали на опушке леса. Но они не атаковали. Они наблюдали. И что самое странное — они не трогали детей. Дети, выбежавшие из изб, столпились у колодца, смотря на бойню широкими, пустыми глазами. Оборотни, казалось, их игнорировали. Их внимание было приковано к часовне. И к взрослым мужчинам. Они нападали только на них, выскакивая из темноты, калеча, оттаскивая в лес, но не убивая сразу. Как будто… убирали с доски ненужные фигуры. Очищали поле для чего-то более важного.
«Ритуал, — с ужасом понял Святослав. — Это не просто нападение. Это часть ритуала. Им нужны не просто жертвы. Им нужны определённые жертвы».
Он пробился сквозь толпу к Лютобору.
— Сотник! Оборотни! Они не трогают детей! Они калечат мужчин! Это ритуал!
Лютобор, только что сбивший с ног здоровенного беломорца ударом топорища в грудь, окинул взглядом поле боя. Его глаз сузился.
— Чёртовы твари. Значит, им нужно кровь мужская. Для своего колдовства. — Он плюнул. — Значит, нужно бить их до того, как они соберут своё пойло.
Он рванулся к опушке, где один из оборотней, высокий гибрид с волчьей мордой, тащил в кусты оглушённого крестьянина. Святослав пошёл за ним, но его остановил крик одного из стражников. Староста Онуфрий и несколько его приспешников отступили в часовню и заперлись. Из-за дверей уже слышался стук — они что-то barриковали.
— Отец Святослав! Дверь не поддаётся!
Святослав подбежал к часовне. Дверь, дубовая, обитая железом, действительно держалась. Но он слышал за ней не только стук. Слышал голос Онуфрия, выкрикивающего что-то нараспев. Молитву? Или заклинание?
И тут из леса, прямо перед часовней, выросла фигура.
Волкодав.
Он не был в гибридной форме. Он стоял как человек, но от него исходила такая концентрация дикой мощи, что воздух вокруг него казался гуще, темнее. В его руке был не топор, а молот. Простой кузнечный молот, но от него веяло таким злом, что Святослав невольно отступил на шаг.
Волкодав посмотрел на него. Его янтарные глаза встретились со взглядом священника. И в них не было злобы. Была усталость. И решимость.
— Уходи, священник, — глухо сказал Волкодав. — Твоё место не здесь. Твоя вера не спасёт тебя от того, что произойдёт.
— Во имя Господа, отойди, нечисть! — крикнул Святослав, выхватывая из-за пазухи свой освящённый крест.
Крест в его руке вспыхнул холодным, серебристым светом. Волкодав зашипел, отпрянул, прикрыв глаза. Но не убежал.
— Твоё оружие сильно против моей природы, — сказал он, и его голос стал ещё более хриплым. — Но оно бессильно против того, что сильнее природы. Против того, что спит под этими камнями. Уходи, пока можешь.
И он повернулся, направляясь не к Святославу, а к стене часовни. К тому месту, где, судя по всему, был замурован камень. Он поднял молот.
И в этот момент дверь часовни распахнулась изнутри.
На пороге стоял Онуфрий. Его белая рубаха была забрызгана чем-то тёмным. В руках он держал горящий факел. Его лицо, всегда пустое, теперь исказила какая-то нечеловеческая экзальтация.
— Очищение! — завопил он, и его голос сорвался на визг. — Огонь всё очистит! И скверну, и память, и вас, слуг тьмы!
И он швырнул факел внутрь часовни. Туда, где, судя по всему, были сложены сухие дрова, солома, всё, что могло гореть.
Оранжево-жёлтый язык пламени вырвался из дверного проёма, лизнул косяки. Через секунду внутри что-то громко рвануло — вероятно, вспыхнули запасы масла для лампад. Огонь, с грохотом и треском, начал пожирать древнее здание.
Волкодав, стоявший у стены, отпрыгнул от жара. На его лице мелькнуло что-то похожее на панику. Не от огня — от того, что его планы рушились. Камень, который он должен был отравить, мог быть уничтожен простым огнём.
А Святослав увидел в дверном проёме, в клубах дыма, ещё одну фигуру. Женщину. Старую, в тёмной одежде. Она стояла спиной к огню, смотря куда-то вниз, в пол. Это была та самая странница? Как она там оказалась?
И тут земля под ногами зашевелилась.
---
Волкодав. Внутренний конфликт.
Огонь. Он ненавидел огонь. Он пах для него воспоминаниями. Дымом горящей плоти. Криком сестры.
Онуфрий, этот безумный старик, всё испортил. Теперь камень мог быть уничтожен. А если камень уничтожат… что тогда? Что тогда скажет Родогост? Что предложит Кащей?
Волкодав стоял, сжимая молот. Его пальцы впивались в дерево рукояти. Внутри него бушевала буря. Зверь рвался наружу, требовал броситься в бой, разорвать этих людей, этих фанатиков, этих солдат. Человек цеплялся за остатки разума, пытался оценить ситуацию.
Он видел священника с сияющим крестом. Оружие против его сущности. Но священник был не враг. Он был… препятствие. Как и все здесь.
Он видел, как огонь пожирал часовню. Чувствовал, как из-под земли, сквозь камень и пламя, бьётся тот самый малиновый гул. Гнев. Он был жив. И он страдал.
И вдруг Волкодав почувствовал другой запах. Сквозь дым, сквозь гарь, сквозь запах крови и пота. Запах женщины в горящей часовне. Он был… не божественным. Не мощным, не вселяющим ужас. Он был… усталым. Человеческим. Пахнущим болотной водой, кореньями, старой кожей и глубокой, неизбывной печалью. Такой же печалью, какая жила в нём самом.
«Велика, — подумал он. — Это она. Но она… не такая, как я ожидал».
Ожидал он титаниду, испепеляющую взглядом, с голосом грома. А нашёл усталую старуху, которая стояла в огне, не пытаясь бежать, будто что-то искала на полу.
И тут его люди, его оборотни, вырвавшиеся наконец из леса, увидев горящую часовню и поняв, что их добыча может быть потеряна, бросились в атаку. Не на солдат. На часовню. На Велику.
Волкодав хотел их остановить, но было поздно. Один из гибридов, самый молодой и необузданный, с рычанием прыгнул через пылающий порог внутрь здания.
И тогда Велика обернулась.
Она не сделала никакого жеста. Не произнесла заклинания. Она просто посмотрела на оборотня. И в её взгляде не было ни гнева, ни страха. Была бесконечная, вселенская усталость.
Оборотень, уже в прыжке, вдруг замер в воздухе, будто ударился о невидимую стену. Потом с воем отлетел назад, вышибленный неведомой силой, и рухнул на землю, дёргаясь в конвульсиях.
Волкодав почувствовал удар по своей собственной сущности. Как будто что-то древнее и огромное просто не позволило нарушить свой покой.
«Она всё ещё сильна, — с холодным ужасом понял он. — Даже раздробленная, даже пустая. Она всё ещё Велика».
И в этот момент Онуфрий, стоявший на пороге, увидев, что его «очищение» идёт не совсем по плану (огонь пока не добрался до фундамента, где был камень), совершил последнее, отчаянное действие. С криком «Чистота!» он бросился не в огонь, а вдоль стены, туда, где в землю были вкопаны бочки. С дегтем? Со смолой? Он вышиб топором пробку одной из них, перевернул. Чёрная, густая жидкость хлынула на землю, поползла к фундаменту часовни. Он выхватил из костра горящую головню и швырнул её в лужу смолы.
Новый взрыв пламени, теперь уже снаружи. Огонь, чёрный и едкий, лизнул древние камни фундамента.
И тогда случилось то, чего не ожидал никто.
Из земли, прямо из-под горящего фундамента, вырвалась… рука. Нет, не рука. Что-то, составленное из земли, корней, камней и тени. Огромное, бесформенное, оно взметнулось вверх, словно щупальце гигантского спрута, и обрушилось на поток горящей смолы, гася его, закапывая в грунт.
Зыбун. Он больше не мог оставаться в тени. Его место силы, та часть его, что была связана с Великой и с камнем, была под угрозой. И он высвободил силу. Частично. Но даже этой части было достаточно, чтобы земля вокруг часовни заплыла.
Это было не землетрясение. Это было похоже на то, как если бы земля внезапно превратилась в густое, вязкое месиво. Почва под ногами сражающихся людей потеряла твёрдость. Люди начали проваливаться по щиколотку, по колено. Лошади церковников заржали, пытаясь выдернуть копыта из внезапной трясины.
Хаос, царивший и до этого, умножился на десять. Теперь это была не просто битва. Это была борьба со стихией. С землёй, которая внезапно ожила и решила поглотить всех.
Святослав, провалившись по пояс в размякший грунт, видел, как Лютобор, стоявший на более твёрдом участке, отчаянно рубил топором что-то, что пыталось утащить вниз одного из стражников — длинный, гибкий корень, покрытый живой землёй.
Волкодав, отпрыгнувший на окраину трясины, видел, как его люди, оборотни, оказались в ловушке. Их звериная ловкость ничего не значила на зыбкой, нестабильной почве.
А из пылающей часовни, через дверной проём, теперь заполненный не только огнём, но и клубами землистого пара, медленно вышла Велика.
Она шла, не обращая внимания на огонь, на дым, на хаос вокруг. Её глаза были прикрыты. На её лице не было выражения. Она была центром бури. Тихим, невозмутимым, страшным своим спокойствием центром.
И она шла прямо к тому месту у стены, где стоял Волкодав с молотом в руках.