Некоторые соображения о природе литературного творчества Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, навеянные прочтением второй главы сборника очерков «Недоконченные беседы»
Автор статьи: Владимир Устинов
Время неумолимо. Чем дальше от нас XIX век, в котором выпало жить и писать М. Е. Салтыкову-Щедрину, тем большим туманом покрываются прообразы его персонажей. Большинство из них сейчас вообще не поддаются идентификации, но перекочевали в категорию архетипов, тем самым стяжав некое подобие бессмертия в коллективном бессознательном. Читатели редко задумываются, кто конкретно воскресает в личинах Иудушки, Пескаря или Брудастого, но пытливо выискивают в современниках их запавшие в душу черты, собирая паззлы реальности и констатируя — «ничего-то на Руси не поменялось за полтора века!»
Но ваш покорный слуга таки-нашёл целую пару определённых портретов. Не сказать, чтоб случайно — но вовсе не имея такой цели. В серии рассказов и очерков «Недоконченные беседы». Будучи слегка погружён в музыкальную и околомузыкальную литературу, ваш покорный... Стоп! А какое отношение к этому имеет М.Е.?.. Ща всё будет.
«Теперь же найдены такие звуковые сочетания, в которых можно уложить даже полемику между Сеченовым и Кавелиным. И ты ни разу не ошибешься определить: когда полемизирует Сеченов и когда — Кавелин.
– То есть тебе скажет Неуважай-Корыто: вот это поет Сеченов, а это — Кавелин, — и ты должен верить?
– Нет, не Неуважай-Корыто, а ты сам поймешь, что Сеченов — basso profondo, а Кавелин – tenore di grazia.
– Да ведь и Катков, братец, basso profondo!
– Ну, нет, Катков — это симфония особого рода!»
Не знаю, учил ли Салтыков-Щедрин «сольфеджию», но терминологию употребляет вполне уместно: музыкальная драматургия читается. Особенно с компетентными комментариями искусствоведа Никифора Гаврилыча Неуважай-Корыто:
«Чу! звуки пастушьей свирели! Lentamente con tranquilezza. Опять отзывается прошлое. Воспоминания плывут, плывут… Серый дом, нетопленная печь, отец — поп, мать — попадья, на столе — полштоф сивухи…»
Неуважай-Корыто почвенник. Обладатель балалайки, на которой некогда играл Микула Селянинович. Музыкальный теоретик и даже практик, автор симфонической теоремы «Похвала равнобедренному треугольнику». Но в первую очередь «подстрекатель и укрыватель» малопризнанных гениев. Фамилия гоголевского покойника полюбилась литераторам. Они наделяли её атрибутами, которые прописал другой маститый сатирик, Аркадий Аверченко: «белый как лунь и глупый как колода». Кто же этот гротескный тип? Похоже, у М.Е. он крепко засел в печёнках: г-н Неуважай-Корыто, правда, уже как «пенкосниматель» Иван Николаевич, является и на страницах «Дневника провинциала». Для современников сомнения не было — это критик Владимир Васильевич Стасов, вдохновитель, наставник и «продюсер» творцов-славянофилов: как художников-передвижников, так и композиторов-кучкистов. Собственно, сам термин «могучая кучка» — стасовский креатив. Кому интересно, «за что Салтыков-Щедрин невзлюбил Стасова», отсылаю к соответствующей статье композитора Сергея Владимировича Фролова.
Но интереснее другой персонаж — композитор Василий Иванович. Интересен он, например, тем, что другие герои его не видят. Он закрылся в комнате, слышны лишь издаваемые им — телесно или посредством рояля, — звуки. Интересен и прообраз: Василий Иванович на самом деле это Модест Петрович Мусоргский (современники М.Е. не дадут соврать). И здесь Михаил Евграфович, что называется, отоспался в полный рост. Комментирует всё тот же Неуважай-Корыто:
«– Вот он уже плюнул — верный знак, что скоро проснется! – И действительно, не прошло минуты, как мы услышали такое чудовищное зевание, что я разом перенесся воображением в зало Мариинского театра, в одно из представлений „Псковитянки“» (заодно и по Римскому-Корсакову автор проехался).
Восстание Василия Ивановича с одра сродни пробуждению Гаргантюа. Он плюётся, зевает, отдувается, мычит (Неуважай-Корыто, вдохновлённый звуками, набрасывает идеи впрок: «Симфоническая идиллия (f-moll): Ной, после известного злоупотребления виноградным соком, просыпается и не понимает, что вокруг него происходит»). Общаться композитор предпочитает при помощи нечленораздельных звуков: «Мууу! Го-го-го! Цырк! Цырк!» (последний выражает негодование). Книг он не читает.
Картина морального разложения какого-то. Да, не секрет, что Мусоргский бухал (и не всегда тихо-культурно, бывало и «шумел»). Личными качествами пациента М.Е. не ограничивается, а препарирует также и его творчество. Но чего ради автор пишет нам столь непривлекательный образ? Предлагаю к рассмотрению почтеннейшей публики три собственных версии.
Версия первая. Пощёчина вкусу
Предположим. Культуртрегер и тонкий ценитель прекрасного, Салтыков-Щедрин скептически относился к «веяниям». Издеваясь над «стремлением осмыслить мир звуков, приспособить его к точному выражению разнообразнейших жизненных функций, начиная от самых простейших и кончая самыми сложными», сатирик отстаивает высокое назначение искусства — поднять реципиента над повседневностью до высот, а не опустить высоты до него, до упрощённого обывательского понимания.
Красиво? Да. Но не годится. Эстетические претензии автора к Мусоргскому в принципе понятны. Но их уместнее отнести к опере «Женитьба» (начатой и брошенной), которую Салтыков-Щедрин вряд ли слышал. И даже если б и слышал — плюваться в экспериментальную (и тупиковую по сути) «Женитьбу» после премьеры «Бориса Годунова» (хронометраж отслежен) было бы глупо. А тут ещё и «Псковитянка» приплетена, и «Каменный гость». Речь явно не об эстетических расхождениях. А о чём?
Версия вторая. Долой Хованщину
За что бы ни брался наш сатирик, всюду у него выходит какой-то беспросветный расейский мрачняк. Посконный и тулупный. Даже если поверх казённый мундир (а то и с орденами) полагается. Одна живописная буффонада «Извозчик, в темную ночь отыскивающий потерянный кнут» чего стоит. Ну или «Торжество начальника отделения департамента полиции исполнительной по поводу получения чина статского советника» — тут уж весь Глупов в гости к нам: «это сторож Михеич харкает!», или — «слышите, как звякают ножи и вилки, как сыплются на тарелки крошки сига, как чавкает экзекутор Иван Михайлыч!»
Мне кажется, что не угодил Модест Петрович Михаилу Евграфовичу своим славянофильством, трепетностью к русской культуре и истории. Это противно кодексу сатирика. В Расеюшке — хтонь и мракобесие, криминал и первобытность. Даже если железные дороги строятся, то «во всех странах (они, прим.ред.) для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства». Кстати, что немцы, что англичане (возможно и все остальные), уверены, что «у нас» в данном случае — это у них. Но это не важно. Патриота-лапотника — пни!
Из корпуса цитат Ф. М. Достоевского, мне кажется, здесь уместно шатовское: «...они первые (не немцы или англичане, прим.ред.) были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся... И никаких невидимых миру слез из-под видимого смеха тут нету».
Версия третья. Я художник, я так вижу
Да ну. Что это я тут брюзжу. В конце концов, где бы Салтыков-Щедрин брал обьекты для осмеяния и всяко-разно подковырок, как не на родине? Он не привык в заграницы ездить, как всякие тут некоторые. Далёкая Европа ему казалась (предположим) волшебной страной, где грязь реальности подавлена культурой высокой цивилизации, а нелепым флуктуациям вроде Мусоргского или, например, Мясоедова, там просто нет места, ну потому что ну короче. Откуда ему, прозябшему в XIX веке, знать, что без идей Мусоргского вся современная (нам с вами) музыка, от рока и джаза до голливудских саундтреков, не состоялась бы в том виде, в котором мы её сейчас знаем? Не говоря уж о многих его сочинениях, ставших шедеврами Мировой культуры.
Да вот только М.Е. не только не знал этого, но и знать не хотел. Он нашёл себя, свой неповторимый талант, этот дар небес, влетевший ему в глаз, и просто эксплуатировал его. И кто бы поступил иначе на его месте? Ведь любое явление — суть его отражение в нашем восприятии. Не беда, что прелестнейшие ландшафты выглядят в нём варёным шпинатом, а лучшие из людей — уродами, или кажутся стоящими кверху ногами и без животов. Или лица искажаются до того, что нельзя и узнать их; случись же у кого на лице веснушка или родинка, она расплывается во всё лицо. Не закавычиваю. Думаю, все помнят историю о разбитом зеркале. Берегите зрение, граждане!
Итак, вы прочитали версию Владимира Устинова (точнее, целых три) о трактовке Салтыковым-Щедриным образа композитора в "Недоконченных беседах". На мой взгляд, версии спорные. Думаю, что Салтыков-Щедрин не то чтобы расходился с Мусоргским идеологически, а просто-напросто обладал сатирическим зрением на всё – предметы, людей, общество в целом. Есть люди, которые ухватывают смешное, странное в персонажах и обстоятельствах и умеют это усилить и подчеркнуть в тексте. Вот такой был Михаил Евграфович, наш уважаемый юбиляр. Спасибо Владимиру за интересную статью! Всех приглашаю к обсуждению!
Напоминаю. С 15 по 31 января читаем любые произведения Михаила Евграфовича и пишем на них свои прекрасные отзывы либо у себя в блоге, либо присылаем мне на почту, и я опубликую.