На втором этаже Главного штаба Эрмитажа, в зале № 214, раскрывается удивительная история европейского шпалерного искусства XIX–XX веков. Здесь, в сдержанном свете, оживают тканые полотна, каждое из которых хранит память о мастерах, эпохах и путях, которыми эти произведения пришли в собрание музея.
Изысканные французские произведения занимают в коллекции главенствующее место. Одни из этих тканых сокровищ когда‑то украшали парадные залы Зимнего дворца, поступив в музей из императорского собрания. Другие прибыли из частных российских коллекций, храня в своих узорах отголоски былых эпох. В последние десятилетия собрание обогатилось новыми экспонатами, среди которых особенно выделяется шпалера Жана Люрса «Блеск огня» — первая в эрмитажной коллекции работа этого мастера.
На рубеже XVIII и XIX столетий шпалерное ткачество переживало нелёгкие времена. Объём производства стенных ковров в Европе резко сократился, и ведущие мануфактуры оказались перед необходимостью переосмыслить многовековой опыт. Им предстояло найти новую форму, способную гармонично вписаться в интерьеры ампира и последующих стилей. В эпоху Наполеона возродилась мануфактура Гобеленов, чьи мастера создавали изумительные шпалеры — виртуозные копии живописных шедевров. В Бове и Обюссоне французские ткачи сосредоточились на изготовлении декоративных панно для стен и ширм, а также обивки для мебели.
Многие мастерские закрылись, иные же полностью пересмотрели ассортимент: так, Санкт‑Петербургская шпалерная мануфактура постепенно переключилась на выпуск напольных ковров. Великие королевские и императорские мануфактуры утрачивали статус единственно возможной формы производства. На их месте возникали частные мастерские — более гибкие и чуткие к запросам нового рынка. Они расцветали в старинных центрах ткацкого ремесла, там, где сохранялись квалифицированные кадры.
Во второй половине XIX века в европейское искусство пришёл стиль историзм, и это не могло не отразиться на судьбе шпалеры. Художники и фабриканты переосмыслили её роль в интерьере: от грандиозной тканой картины она должна была вернуться к своему изначальному предназначению — быть красивой шерстяной тканью, которая не только украшает, но и утепляет стену.
Среди экспонатов представленной выставки выделяется серия «Пасторальные сцены», созданная в 1899 году. Эти шпалеры родились как дань уважения искусству рококо — их композиционные решения восходят к живописным работам Франсуа Буше и Жана‑Антуана Фрагонара. По заказу императора Николая II серию изготовили для украшения Салтыковской лестницы Зимнего дворца. Мастера виртуозно воспроизвели лёгкость стиля через приглушённую охристую гамму и тонкую игру шёлковых нитей, создав эффект слегка выгоревшей ткани. Так, эстетика XVIII века обрела новое звучание в интерьерах поздней императорской России, а шпалеры стали не просто декором, но и мостом между эпохами.
Первыми эту идею воплотили в Англии. В 1860‑х годах Уильям Моррис основал фирму, провозгласившую миссию возрождения средневекового ремесленного духа и сознательного отказа от бездушной механистичности промышленной революции. Мастера его мастерской создавали шпалеры по картонам прерафаэлита Эдварда Берн‑Джонса. Они бережно перерабатывали традиции позднеготических ковров‑мильфлеров, сохраняя плоскостность композиции и утончённую декоративность деталей. Сегодня в Эрмитаже можно увидеть единственную в России шпалеру, вышедшую из мастерской Морриса.
Параллельно с фирмой Морриса в Бельгии и Франции трудились мастера предприятия братьев Бракенье (Braquenier). Они тоже творчески переосмысливали наследие европейского ткачества XVII–XVIII веков, создавая ковры в приглушённой, словно выгоревшей охристой гамме. К концу XIX столетия компания Бракенье стала бельгийско‑французской: её станки работали в Обюссоне и Малине. В 1899 году по заказу императора Николая II мастера изготовили 15 ковров в стиле Франсуа Буше и Жана‑Оноре Фрагонара — они предназначались для украшения Салтыковской лестницы Зимнего дворца.
На переломе XIX и XX веков в Европе появлялись шпалеры‑панно в стиле модерн, однако их число оставалось невелико. Наряду с модерном в шпалерном ткачестве жила и другая традиция — копирование старинных образцов. Такие работы представляли собой уменьшенные повторения шпалер XV–XVIII столетий. После Первой мировой войны Франция заняла лидирующие позиции в движении за возрождение шпалерного ремесла. Менялись архитектура и образ жизни, трансформировались вкусы зрителей и заказчиков — и текстильные художники были вынуждены искать новые формы для старинного искусства стенного ковра.
В 1930‑х годах в Обюссоне сформировалась группа художников, одержимых поиском свежей эстетики для шпалер XX столетия. Среди них особенно прославился Жан Люрса — художник, график, керамист и поэт. В 1950–1960‑е годы он создал серию шпалер с яркими абстрактными и динамичными композициями. Его работы поражают сложностью оттенков, достигнутой в том числе благодаря изощрённой ткацкой технике, и несут в себе глубокое символическое звучание: в них воплощена борьба и единство противоположных стихий — огня и воды, света и тьмы, живой и неживой природы.
Интересна судьба шпалеры «Поклонение волхвов», созданной фирмой Уильяма Мориса по эскизу Эдварда Берн‑Джонса. Это яркий пример движения Arts and Crafts («Искусства и ремёсла»), которое стремилось вернуть ручное мастерство в эпоху индустриализации. Плотные шерстяные нити, натуральные красители и средневековая иконография создают ощущение подлинности, будто перед нами не копия, а подлинный артефакт XV века. Шпалера вошла в российское собрание через коллекцию Сергея Щукина — известного мецената, чьи сокровища после революции были национализированы и распределены между музеями. Так, английская традиция ручного ткачества нашла своё место в контексте русской культурной истории.
Вместе с Люрса в Обюссоне трудились Сан‑Санс, Пикар Леду, Дом Робер и другие талантливые мастера. Свои картоны для шпалер создавали и крупнейшие художники XX века: Пабло Пикассо, Анри Матисс, Фернан Леже, Ле Корбюзье, Жорж Брак, Сальвадор Дали, Марк Шагал. Благодаря им шпалера вновь обрела своё изначальное предназначение — быть монументальным и декоративным произведением искусства, а не просто копией живописного полотна.
Немалый интерес представляет и серия «Времена года», вышедшая из стен парижской мануфактуры Гобеленов в 1910 году. Её автор, Жюль Шере, известный своими театральными афишами и графическими композициями, переосмыслил традиционный жанр аллегории. В каждой из четырёх шпалер изображена женская фигура — воплощение сезона. Плавные силуэты, перетекающие линии и сдержанная цветовая палитра воплощают дух ар‑нуво, где природа и человек сливаются в единый орнаментальный ритм. Эти работы попали в Россию в начале XX века через частные коллекции, а позднее были переданы в собрание Эрмитажа, обогатив его примерами французского модерна.
Крупные шпалерные мастерские расцветали и в других уголках Европы: в Скандинавии, где развивались национальные традиции, в Бельгии, в Советском Союзе (особенно в прибалтийских республиках), в Польше, Венгрии, Чехословакии. Однако к 1980‑м годам интерес к шпалерам заметно угас, и многие крупные мастерские были вынуждены закрыть свои двери. Эта экспозиция открывает зрителю дверь в удивительный мир текстильного ремесла, позволяя глубже понять и прочувствовать изобразительное искусство XIX–XX столетий. Каждая шпалера — не просто изделие искусных рук, но и отражение эпохи, её вкусов, поисков и мечтаний.
На рубеже 1990‑х годов шпалерное искусство в Европе напоминало старинную гобеленовую мануфактуру, чьи ворота медленно закрывались под грузом времени. Ещё недавно величественные залы мастерских наполнялись мерным стуком станков и шелестом нитей, а теперь — тишина. Многие прославленные ателье закрылись: государственные заказы иссякли, покровители отступили, и некогда процветающее ремесло оказалось на грани забвения. Художники‑ткачи словно оказались в сумеречной зоне между прошлым и будущим.
Кто‑то брался за копии старинных шедевров, осторожно вплетая в них едва уловимые авторские штрихи. Другие, лишившись финансовой опоры, уходили в миниатюру — создавали камерные текстильные композиции, будто пытаясь уместить целый мир в ладони. Но к концу десятилетия в воздухе повеяло переменами. Словно первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь тучи, появились новые заказчики — те, кто умел ценить кропотливый труд и понимал цену настоящего мастерства. В европейских городах, от Парижа до Санкт‑Петербурга, робко зазвучали вновь станки: частные студии взялись за восстановление утраченных техник и создание новых полотен.
И тут началось самое интересное. Традиционная шпалера — плоское, монументальное полотно — вдруг задышала по‑новому. Художники словно разглядели в переплетении нитей неисследованные миры: они экспериментировали с фактурами, играли с объёмом, превращая тканое полотно в почти скульптурные композиции. Некоторые шпалеры перестали быть просто настенными украшениями — они стали пространством для диалога, средой, куда зритель мог войти и ощутить себя частью текстильного лабиринта. Ветер перемен принёс и новые знакомства.
После падения «железного занавеса» мастера из разных стран наконец смогли встретиться: они обменивались идеями на международных выставках, делились секретами на симпозиумах, вдохновлялись смелыми экспериментами коллег. Скандинавские ткачи сохраняли верность национальным мотивам, восточноевропейские школы (польская, венгерская, чешская) продолжали развивать свои уникальные техники, а прибалтийские мастера удивляли синтезом традиций и новаторства. С наступлением нового века шпалеры словно обрели второе дыхание. Они стали полигоном для смелых идей: в их переплетениях угадывались отголоски русского авангарда и древнерусских орнаментов, сюрреалистические образы и постмодернистские аллюзии.
Особое место в экспозиции занимает шпалера «Блеск огня» Жана Люрса. Это первая работа мастера в эрмитажной коллекции, и она знаменует собой перелом в истории тканого искусства. Люрс, которого считают реформатором шпалерного дела XX века, решительно отказался от иллюзорной перспективы и повествовательности. Вместо этого он предложил зрителю абстрактные формы и смелые цветовые контрасты, превратив шпалеру в самостоятельное художественное высказывание. Произведение поступило в Эрмитаж в середине XX века в рамках целенаправленных закупок, призванных дополнить собрание образцами модернистского искусства. Его появление в музее стало важным шагом в формировании представления о шпалере не как о прикладном предмете, а как о полноценном произведении современного искусства.
Технологии подарили новые возможности — синтетические волокна добавляли яркости, а цифровые инструменты помогали создавать сложные композиции, где каждая нить находила своё место. Так, пройдя через годы забвения, шпалерное искусство возродилось, словно феникс из пепла. Оно не просто выжило — оно преобразилось, сохранив в своих узорах память веков и одновременно распахнув двери в будущее. И сегодня, глядя на переливы шёлковых нитей, можно увидеть не просто картину — целую историю, сотканную терпением, талантом и верой в непреходящую красоту ручного труда.
Пространство зала выстроено как тихий диалог эпох. Приглушённое освещение бережно охраняет хрупкость текстиля, а акцентные прожекторы выделяют детали каждого произведения. Шпалеры размещены на стенах с учётом их изначального предназначения: многие создавались для конкретных архитектурных ниш, и музейные кураторы стремились сохранить эту связь с интерьером. Сопроводительные тексты рассказывают не только о технике исполнения, но и о судьбах предметов — как они пересекали границы, меняли владельцев и обретали новое значение в контексте русской культуры.