Когда правду начинают не просто замалчивать, а сознательно перевирать, разговор перестаёт быть публичным. Дальше идут уже не лозунги, не эмоции и не крики о «патриотизме», а юридические формулировки, записи эфиров и ответственность за сказанное. Именно поэтому Владимир Киселёв, музыкальный продюсер и основатель группы «Земляне», подал иск о защите чести и достоинства против Эдуарда Басурина. Без истерик, без оправданий, без снисходительных «а что вы имели в виду». Потому что всё, что он хотел сказать, было озвучено предельно чётко и ясно.
В октябре прошлого года в эфире «Русского радио» Киселёв высказал мысль, от которой у некоторых сразу свело скулы: святые места — не сцена, а память — не повод для отчётных концертов с телекамерами, прожекторами и грантовыми сметами. Он говорил о Саур-Могиле не как о «точке на карте» и не как о символе для пресс-релизов, а как о сакральном месте, которое зачем-то превратили в удобный фон для дорогостоящих мероприятий. Двести человек на стульчиках, километры кабелей, десятки камер и тонна пафоса — вот и вся «народная память» в телевизионной версии.
И здесь начинается классика жанра. Потому что Киселёв не сказал ни слова против восстановления мемориала. Он не сказал, что Саур-Могила не имеет значения. Он не сказал, что память не нужна. Он сказал другое — куда менее удобное: показуха отвратительна. Торговать подвигом под прожекторами — цинично. А святое место не обязано обслуживать чьи-то гранты, отчёты и телевизионные амбиции. Именно эти слова и оказалось удобнее всего перевернуть.
Дальше — строго по учебнику. Из человека, который говорит о границе между памятью и фарсом, делают «непонимающего значения Саур-Могилы». Из критики формата — «посягательство на святыню». Старый, как этот мир, приём: вырвать фразу, натянуть удобный смысл и закричать погромче о патриотизме. Особенно громко кричат те, кому есть что терять, если вдруг начнут задавать простые вопросы — сколько стоит этот патриотизм и кто именно на нём зарабатывает.
Отдельной костью в горле стала его жёсткая позиция по грантовой системе в культуре. Киселёв назвал её тем, чем она слишком часто является на практике, — инструментом зависимости и удобной цензуры. Когда деньги государственные, а совесть — арендованная, критиковать «небожителей» становится опасно уже не для репутации, а для бюджета. Он сказал прямо: гранты — это не поддержка, а намордник. И добавил, что никогда на них не жил и жить не собирается. Потому что независимость — это не образ и не поза, а внутренняя дисциплина и отсутствие страха.
После этого в ход, разумеется, пошли «обиженные». Те, у кого патриотизм начинается с пресс-релиза и заканчивается сметой. Те, для кого Саур-Могила — не место тишины и уважения, а удобная площадка для правильного кадра. Им выгодно перевернуть всё с ног на голову, потому что правда бьёт не по чувствам, а по давно отлаженным схемам.
Но есть нюанс, о котором они забыли. Киселёв — не из тех, кто будет молча глотать клевету. Он не устраивает показательных истерик и не бегает по лентам с оправданиями. Он просто переносит разговор туда, где фразы сравнивают с записями эфира, а слова весят ровно столько, сколько за них готовы отвечать. В суд. Потому что если кто-то решил переписывать его позицию — пусть делает это уже под ударом судейского молотка.
И в действительности вся эта история даже не про Саур-Могилу. Она про страх. Про страх перед людьми, которые не живут на грантах, не просят разрешения говорить и не путают память с декорациями. Про страх перед теми, кто не нуждается в одобрении «держателей линии» и не продаёт свою позицию за бюджетную смету. Когда вслух произносят то, что многие давно знают, но предпочитают шептать, у системы начинается нервный тик.
А дальше всё просто и предсказуемо. Чем громче крики о «патриотизме», тем тише разговор о деньгах. Чем ярче прожекторы на святых местах, тем темнее совесть тех, кто их включает. Только есть одна проблема: прожекторы можно выключить, декорации разобрать, а бюджеты переписать. А вот запись эфира — нет. Как и суд. Как и ответственность за каждое перевранное слово.
И в этом месте шоу заканчивается. Начинается судебный разговор.