Воспоминания генерала от инфантерии князя Николая Сергеевича Голицына
В начале 1832 года, имея в гвардейском Штабе ежедневные занятия по службе, я только по приказам и слухам знал о том, что касалось новоучреждаемой Императорской Военной академии, именно: что с начала 1832 года приступлено было к распоряжениям по открытию ее, наконец, в августе (потом 26 ноября) этого года; что 11 января того же года директором ее был назначен генерал-адъютант Иван Онуфриевич Сухозанет 1-й, и что ему, по уставу академии, был предоставлен выбор вице-директора и всех штатных чинов ее.
Назначение Сухозанета директором академии было встречено со стороны общественного мнения (конечно, негласного, ибо гласного тогда не было и быть не могло) и особенно гвардейского и генерального штаба в Петербурге с изумлением, и несочувственно.
Все очень хорошо знали, "кто и что такое" был Сухозанет, и полагали, что если он, потеряв ногу в сражении, стал неспособен к строевой службе, то мог быть назначен в военно-административную, или же комендантом крепости (в какую должность обыкновенно назначали безруких, безногих и т. п. ветеранов-генералов на покое), но уж вовсе не первым директором такого нового высшего военно-учебного заведения, как Военная академия, предназначенная "для образования офицеров к службе генерального штаба и для вящего (как было сказано в уставе академии) распространения военных познаний в русской армии".
Между этими двумя целями и Сухозанетом, решительно, не было и не могло быть ничего общего.
По тому же негласному общественному мнению было известно, что выбору Сухозанета в директоры академии немало содействовало представление управлявшего главным штабом Е. И. В., генерал-адъютанта графа А. И. Чернышева по родственным связям его с Сухозанетом, женатым на княжне Екатерине Александровне Белосельской-Белозерской.
Женившись на ней, Сухозанет породнился не только с Чернышевым, но и с петербургскою знатью, хотя эта знать, тем не менее, все-таки считала Сухозанета "мещанином во дворянстве" (чем он и был действительно). Словом, - назначение Сухозанета было вовсе не по вкусу общества и генерального штаба. Последствия оправдали это.
От старшего брата моего (Сергей Сергеевич Голицын), бывшего адъютантом Сухозанета, я знал о предварительных распоряжениях к открытию академии, и прежде всего, о выборе Сухозанетом штатных чинов ее.
Первым имел быть избран вице-директор, и брат мой просил меня, как офицера генерального штаба, указать ему кого-либо из генералов этого штаба, который, по моему мнению, был бы особенно способен и достоин назначения вице-директором.
Я сразу, нимало не колеблясь, назвал ему генерал-майора барона Людвига Ивановича Зедделера. Хотя я не знал его лично, но знал с отличной, во всех отношениях, стороны - понаслышке от моих товарищей по гвардейскому генеральному штабу, полковников: Тучкова, Бриммера, Венцеля, Веймарна (Ивана Фёдоровича) и др.
Все они, перед тем, служили в главном штабе 1-й армии с бароном Зедделером, где он заведовал офицерской военной школой и был на счету "отличного офицера генерального штаба". Все они единогласно признали его вполне "способным и достойным быть вице-директором академии". Брат мой передал это Сухозанету и мы вскоре имели удовольствие узнать, что 16-го мая барон Зедделер был назначен в эту должность.
Лучшего выбора нельзя было и желать по уму, характеру, нравственным достоинствам, военно-ученому образованию и боевой опытности барона Зедделера, достойно уважаемого Дибичем, Толем и всем генеральным штабом. И мы, офицеры гвардейского генерального штаба, считали счастьем, что выбор пал на него, а не на Окунева (Гавриил Семенович?) и Михайловского-Данилевского, и общественное мнение было вполне в пользу барона Зедделера, как было не в пользу Сухозанета.
Затем, до самого сентября 1834 года я был совершенно в стороне от всего, что делалось "до и после" открытия академии. Во 2-й половине сентября 1834 года, брат мой, снова обратился ко мне с вопросом, не согласен ли я буду поступить адъюнктом (ассистентом) профессора военной истории и стратегии в академии, артиллерии генерал-майора барона Медема (Николай Васильевич), страдавшего глухотой и только читавшего лекции, но не имевшего возможности производить экзамены и очень нуждавшегося в помощнике.
Посоветовавшись с бывшими товарищами моими по гвардейскому генеральному штабу и особенно с Иваном Фёдоровичем Веймарном, в это время состоявшим в должности профессора тактики в академии, я согласился и познакомился с бароном Медемом.
Этот достойнейший во всех отношениях человек принял меня самым радушным и любезным образом, объяснил мне, в чем должны были состоять мои обязанности и вполне утвердил меня в моем согласии, - быть помощником его. И с тех пор, до самой смерти его (1870), мы были постоянно в самых лучших, дружеских отношениях между собой: я много был обязан ему моим собственным, высшим военным образованием и справедливо могу считать себя его учеником.
Когда в половине сентября 1834 года уже сделано было официальное представление о моем назначении, я, желая заранее ознакомиться с учебным курсом в академии, поехал на публичный выпускной экзамен офицеров 1-го, из нее, выпуска.
Когда я вошёл в учебную залу практического отделения, где производился экзамен, и сел во 2-м или 3-м ряду стульев позади Сухозанета и сидевшего возле него барона Зедделера, перед ними стоял л.-гв. Преображенского полка подпоручик Непокойчицкий и отвечал "из истории военного искусства", преподававшейся бароном Зедделером.
Вопрос шел "о строе древних греков и подробностях его". Вдруг Сухозанет обратился не к барону Зедделеру, а назад, к присутствовавшим, в том числе, к офицерам обоих отделений академии, и, гнуся, с язвительной иронией, стал глумиться над тем, что верно и удовлетворительно излагал Непокойчицкий, но что он, - Сухозанет, признавал "совершенно ненужным и бесполезным для будущего офицера генерального штаба"!
Не могу выразить, как я был поражен и возмущен этим! Ничего не зная еще о личных отношениях между Сухозанетом и бароном Зедделером, я понял, однако, что глумление первого над тем, что было преподано последним, косвенно относилось к нему и было публичным его оскорблением, перед всеми присутствовавшими, и, что всего хуже, перед подчиненными ему офицерами!
И это со стороны самого директора академии, столь известного дотоле (как и впоследствии) строжайшим до суровости соблюдением военной субординации и дисциплины! При том, - того, который, в главе совета академии, еще до открытия ее, утверждал все учебные программы ее и строго следил за точным их соблюдением!
Я смутно понял, что это было сделано Сухозанетом, с явным намерением, публично оскорбить барона Зедделера, отличного его помощника и вице-директора академии, с тем, чтобы - вытеснить его из нее!
Почему и для чего? - я не знал, но вскоре узнал, что с самого назначения барона Зедделера Сухозанет стал относиться к нему более и более враждебно, потому что, как сказано в "Историческом очерке академии", во взглядах на отношение к обучавшимся офицерам господствовала полная рознь между директором и вице-директором: по понятиям первого, - личность подчинённого не признавалась, строгость - единственная основа порядка, мягкость обращения вела к распущенности.
Совершенно иных взглядов придерживался барон Зедделер, сознававший, что резкостью никого не исправишь, что уважение к личности подчинённого, нисколько не роняя начальника, охраняет самолюбие, этот важный рычаг в военной службе, что, наконец мягкость обращения может быть вполне соединяема со строгой справедливостью.
Есть ли возможность не согласиться с последними, столь здравыми понятиями и благородными чувствами? Но не таков был Сухозанет, да и не таково было тогда время, чтобы согласиться с такими воззрениями и понятиями барона Зедделера.
Слышал я, будто последний имел крупное объяснение с Сухозанетом, и этот, еще более раздраженный, не пощадил барона Зедделера, официально представив графу Чернышеву, что "барон Зедделер потрясает основание службы и подчинённости, и прося удаления его от должности".
Вследствие того, 3-го октября 1834 года, барон Зедделер был уволен от службы без всяких преимуществ, на которые имел право (в 1835 году я имел честь и удовольствие познакомиться и близко сойтись с почтенным бароном Зедделером, вскоре стал сотрудником его в издании, под его военной редакцией, Военного энциклопедического лексикона, и долго пользовался радушными отношениями ко мне Людвига Ивановича, его супруги и семейства)!
Все это произошло по милости Сухозанета, как и то, что академия, едва через 2 года после своего открытия, уже успела лишиться своего первого и отличного вице-директора, да еще самым оскорбительным для него образом. Такой поступок Сухозанета был встречен общественным мнением, и генеральным штабом, и мной с негодованием.
И это при самом первом посещении мной академии, еще до моего в нее назначения! Неутешительный для меня предвестник будущей службы моей в ней, подтвердившийся немалыми печальными опытами моими впоследствии.
13-го октября 1834 года на место барона Зедделера был назначен генерального штаба генерал-майор Ренненкампф (Павел Карлович), ветеран 1812, 1813,1814,1828 и 1831 гг., а 18-го октября и я был назначен адъюнктом барона Медема, и таким образом начал службу свою в академии в одно время с г.-м. Ренненкампфом и во все 13 лет этой службы был, с этим достойным человеком, в самых лучших отношениях, служивших мне, как и отношения мои к барону Медему, отрадным утешением.
Перед вступлением моим в новую для меня должность, я, конечно, прежде всего ознакомился с уставом академии.
В то время он не произвел на меня того впечатления, которое производит теперь, почти полвека спустя, когда составляет уже "любопытный исторический документ". По нем можно теперь убедительно судить, как далеко, в 50 лет, ушли вперед и Николаевская академия генерального штаба, и сам генеральный штаб наш, и военные воззрения, понятия, образование и сам язык, даже официальный.
По существу, устав этот, - бесспорно, драгоценный, основной камень нынешней академии, но по форме, он во многом довольно странен и неудовлетворителен.
Не говоря уже о том, что в первые 15 лет, он, в практике, весьма много изменился против первоначальной редакции своей, - эта последняя, в теперешнее время, представляет много несообразностей, бросающихся в глаза и дающих, не особенно высокое понятие об уровне тогдашней военной образованности вообще и даже в высших военных сферах.
Редакция и язык его до того канцелярские, можно сказать подьяческие, испещренные словами и выражениями, неправильными в военном и литературном отношении и давно устаревшими (вроде вящее, буде и т. п.), что можно подумать, будто устав был редактирован не в Главном штабе, образованным военным человеком, а каким-нибудь невоенным канцелярским чиновником.
Замечу, что в то время, вначале 1830-х гг., книжный и литературный язык наш, благодаря Карамзину, Жуковскому, Пушкину и многими другими писателями нашими, уже значительно очистился, усовершенствовался и приобрел легкость и изящность, которым совершенно противоречил языку устава академии, и в литературном и в военном отношении.
Но еще замечательнее и важнее то, что устав академии, а значит высшего военно-учебного открытого заведения, изложен, по духу того времени, скорее в виде устава закрытого среднего военно-учебного заведения, вроде кадетских корпусов, с условиями и требованиями: строевыми, дисциплинарными и нравственно-воспитательными.
Это особенно свидетельствуется № 12-ом главы 1-й, о "существенной обязанности академического начальства", именно всех чинов академии, особенно же начальствующих и преподающих науки, которые, имея в виду предначертанную академии цель, должны, вместе с усовершенствованием познаний образуемых офицеров, внушать им наставлениями и собственным примером (Сухозанета? здесь авт.) правила чистейшей нравственности (!), точного и верного исполнена обязанностей службы (!), безусловного повиновения начальству и непоколебимой приверженности к престолу и отечеству.
Все это долженствовало быть внушаемо, как будто кадетам, офицерам, уже прослужившим не менее двух лет в строю! Комментарии к этому считаю излишними: немало их представится в последующем моем изложении.
Затем считаю нужным назвать тех начальствовавших и обучавшихся в академии, которых я застал при поступлении в нее на службу.
Директор - генерал-ад. Сухозанет; вице-директор - ген.-майор Ренненкампф; штаб-офицеры для начальствования обучающимися офицерами: генерального штаба полковник Аполлон Алексеевич Иванов и подполковник Густав Фёдорович Стефан (оба достойнейшие люди); пешей артиллерии полковник Сиверс и инженер-подполковник Блау.
Обучавшиеся офицеры практического отделения (означаю их по порядку выпуска их, 2-го, в 1835 году):
- Лейб-гвардии Московского полка поручик Горемыкин;
- 14-й артиллерийской бригады подпоручик Шлегель 2-й (Фердинанд Леопольдович);
- Сибирского гренадерского полка капитан князь Гагарин (?);
- Лейб-гвардии Сапёрного батальона прапорщик Рейхенберг (Александр Антонович);
- 14-го пехотного принца Вильгельма прусского полка поручик Руктешель (Людвиг Антонович).
Поступивших в академию офицеров теоретического отделения не называю, потому что барон Медем, с учебного 1834-1835 года не преподавал более в этом отделении, а потому и я, не имел никаких обязанностей по оному.
Продолжение следует