В театре опасно не только опаздывать. В театре ещё опаснее торопиться. Особенно с решениями. Там каждое движение отзывается эхом в коридорах, гримёрках и буфетах. Даже если формально это всего лишь приказ, бумажка с подписью и дата в календаре.
Я узнал о назначении случайно — как обычно узнают о самых важных вещах: между глотком чая и скрипом радиоприёмника.
— Назначен исполняющий обязанности ректора… — пробормотал диктор голосом человека, которому всё равно, кто сегодня станет главным героем трагедии.
— Константин Богомолов.
Чайник щёлкнул, как будто тоже выразил своё мнение.
Я посмотрел в окно: двор был пустой, снег лежал ровно, голуби сидели на проводах, как ноты на линейке. Мир выглядел слишком спокойным для такой новости. В театре, подумал я, сейчас наверняка не так тихо.
Тишина после человека
Ещё совсем недавно все говорили о другом. О том, что не стало Игоря Золотовицкого. О человеке, который много лет держал школу в состоянии осторожного равновесия. Его вспоминали так, как вспоминают старого учителя: без громких лозунгов, но с тёплым уважением.
В театральных кругах ходила почти притча: будто у него всегда был запас света на всех. Не лампа — а внутренний свет, который распределялся по кабинетам, репетиционным залам и усталым студентам.
Я однажды видел его в коридоре — он нёс стопку папок и одновременно разговаривал с двумя людьми, успевая шутить третьему. В этом была какая-то человеческая гармония, редкая в административной среде.
После таких людей пространство не пустеет — оно немеет. Коридоры становятся длиннее. Стены — холоднее. Даже двери закрываются с другим звуком.
Имя, от которого у многих зачесались нервы
Прошло всего девять дней — почти мгновение и почти вечность. И вдруг — новое имя.
Богомолов.
Имя, которое не умеет звучать спокойно. Оно всегда как будто говорит громче, чем нужно. Оно приносит с собой воспоминания о спектаклях, где символы вылезали наружу, как занозы из старого стула.
Я вспомнил его «Кармен» — сцену, после которой половина зала молчала, а вторая половина шепталась, не зная, куда девать глаза. Вспомнил «Карамазовых», где предметы на сцене вели себя наглее людей.
— Он умеет раздражать, — сказал мне знакомый сценограф.
— Иногда это тоже талант, — ответил я.
— Иногда — диагноз.
Но возмутились не эстетикой. Не режиссурой. Не художественным языком.
Возмутились тем, что он не выпускник Школы-студии МХАТ.
Словно в старинный дом попытались вставить окно не того размера.
Письмо как форма коллективного вдоха
Выпускники написали письмо. Открытое, аккуратное, но нервное. В нём не было истерики — была тревога. Тревога людей, которые считают место частью собственной биографии, почти частью тела.
— Это не про Богомолова, — сказал мне знакомый педагог.
— А про что?
— Про страх потерять своё. Про ощущение, что традиция может быть подменена экспериментом.
Под письмом стояли имена, которые редко оказываются в одном списке. Люди с разными взглядами, разной судьбой, разными позициями — но с одинаковым ощущением, что граница нарушена.
Это всегда подозрительно и всегда показательно: когда несогласные сходятся в одной точке, значит, дело не только в политике или вкусе. Значит, задели нерв.
Слова, которые звучат громче сцены
Министерство молчало. Молчание в таких историях действует как усилитель. Оно рождает догадки, подозрения и вторичные скандалы.
Зато заговорила супруга.
Ксения Собчак сказала фразу, которая мгновенно стала самостоятельным персонажем происходящего. В ней было всё: демонстративное спокойствие, лёгкая провокация, ощущение, что игра идёт по её правилам.
— Я сплю сладко, — примерно так звучала мысль. — А вас пусть корёжит.
Фраза улетела в пространство быстрее, чем театральные слухи. Слова вообще умеют летать быстрее людей.
— Вот теперь точно будет спектакль, — написал мне знакомый критик.
— Это уже премьера, — ответил я.
Защитники и аргументы
Почти сразу появились голоса в защиту. Софья Эрнст напомнила о том, что Богомолов работал с Табаковым, что он впитывал традицию не в аудитории, а на сцене. Что практика иногда важнее диплома.
— В этом есть логика, — сказал мне знакомый режиссёр.
— Логика — не всегда то, что лечит тревогу, — ответил я.
Людям важна не только компетенция. Им важна преемственность. Чувство, что школа — это цепочка, а не лотерея.
Вопросы без адресата
Яна Поплавская сформулировала то, что многие чувствовали, но не могли уложить в слова: ощущение кадровой тесноты. Как будто культурное пространство сузилось до небольшого круга людей, которым раздают всё новые и новые обязанности.
— Как будто больше никого нет, — сказала она.
И эта фраза прозвучала почти трагически.
Я подумал о десятках режиссёров, педагогов, управленцев, которые работают тихо, без громких фамилий, без социальных бурь. Но тишина сегодня плохо котируется.
Театр как зеркало времени
Вся история вдруг стала похожа на пьесу без режиссёра. Есть актёры, есть реплики, есть паузы. Нет только понимания жанра: это трагедия, фарс или документальная драма?
— Ты заметил, что все говорят о людях, а не о школе? — спросил меня знакомый актёр.
— Потому что школа — это долго, а люди — это быстро, — ответил я.
Мы разучились терпеть процессы. Нам нужны мгновенные эффекты.
Символы, которые никто не планировал
Богомолов стал символом — не по своей воле. Собчак стала катализатором. Выпускники — хором. Министерство — молчаливым дирижёром.
А зритель сидит в зале и не знает, аплодировать ли, уходить ли в антракт или требовать возврата билетов.
Театр, который должен был учить диалогу, вдруг сам оказался в эпицентре конфликта.
Самое скандальное в этой истории не фамилии и не должности. Самое скандальное — это то, как легко культура сегодня переходит на язык столкновений. Мы всё реже разговариваем и всё чаще меряемся громкостью реплик. Театр, который должен был быть пространством смысла, становится ареной резонанса.
Мы видим, как даже память об ушедшем человеке не успевает отстояться в тишине — её сразу накрывает следующая волна новостей, споров и взаимных уколов. В этом есть что-то тревожное: как будто время больше не умеет ждать, а общество — слушать.
И, возможно, главный страх здесь не в конкретном назначении, а в ощущении, что занавес всё чаще поднимается раньше, чем зритель успевает занять место. А значит, спектакль рискует закончиться, так и не став разговором.