В России есть два актёра, которых одновременно любят и ненавидят с одинаковым азартом. Одного давно не видно — будто он ушёл в тень, как фонарь на рассвете. Второй остался на свету, но так ярко, что от него устают глаза. Его фамилия мелькает чаще, чем прогноз погоды. Его лицо знают даже те, кто не смотрит кино. Его гонорары обсуждают с таким же пылом, как рост цен на бензин и курс доллара.
Петров.
Я впервые услышал это имя не в кинотеатре и не на премьере. Я услышал его в очереди за кофе. Очередь была длинной, люди молчали, уткнувшись в телефоны, и вдруг кто-то впереди раздражённо вздохнул:
— Опять Петров… Включаешь телевизор — он там. Открываешь афишу — он снова там.
Бариста, не поднимая глаз от кофемашины, философски заметил:
— Зато кассу делает.
В этой фразе было всё: оправдание, диагноз и приговор. Если делает кассу — значит, можно терпеть. Если не делает — можно забыть.
Город, который учит ждать
Петров вырос в Переславле. Городе, где время не спешит, а люди умеют ждать автобус по сорок минут и не жаловаться. Там школа № 4, знакомые улицы, запахи воды от озера и разговоры на лавочках, где каждый знает, кто чей сын и кто чей должник.
Он сначала пошёл на экономический факультет — как будто по привычке жить «правильно».
— Экономистом будешь? — спрашивали родственники.
— Наверное, — отвечал он без особой уверенности.
Экономика не выдержала его темперамента. Он ушёл в театральный кружок, потом в КВН, потом в Москву. Москва приняла его не сразу — как принимает любого провинциала: холодно, настороженно, с лёгким насмешливым прищуром.
В ГИТИСе они были шумной компанией — Паль, Молочников, вечные споры, ночные разговоры, дешёвый кофе из автоматов и уверенность, что впереди — обязательно что-то великое.
— Мы будем звёздами, — говорил кто-то с убеждённостью начинающего пророка.
— Хотя бы живыми бы остаться, — отвечал Петров смеясь.
Когда популярность ещё пахнет надеждой
Первые роли были скромными. Сериалы, эпизоды, мелькание на экране. Камера его любила, но публика ещё не успела привязаться.
Потом появился «Полицейский с Рублёвки». Сериал оказался заразным, как модная мелодия. Реплики цитировали, героев узнавали, продолжения ждали.
Петров стал лицом проекта. Сначала получал немного. Потом больше. Потом ещё больше. Деньги начали расти быстрее, чем количество свободного времени.
— Ты теперь не просто актёр, ты актив, — сказал ему однажды продюсер.
— Я человек, — ответил он.
— Это временно, — улыбнулся продюсер.
Когда гонорары выросли до сотен тысяч за день, проект начал трещать. Когда цифры перевалили за серьёзные суммы — он закончился. Не по творческим причинам, а по финансовым.
Когда рынок начинает обнимать слишком крепко
После этого Петрова стали снимать почти везде. «Гоголь», «Притяжение», «Т-34», потом зарубежные проекты, потом провокационные картины. Его лицо стало универсальным билетом в прокат.
— Слишком много Петрова, — раздражались зрители.
— Значит, зрителю нравится, — парировали продюсеры.
Гонорары росли до полумиллиона, потом до миллионов за съёмочный день. Говорили о четырёх-пяти миллионах в крупных проектах. Эти цифры звучали почти неприлично, как громкое обсуждение чужой зарплаты в лифте.
Сам он начал сниматься реже. Как будто организм сказал: «Хватит».
Театр как остров тишины
Театр для него стал местом, где нет кассовых отчётов и рекламных контрактов. Там есть только зритель и сцена.
В Театре Ермоловой он выходит как приглашённая звезда. Сто тысяч за выход — сумма, которая звучит почти абсурдно на фоне актёрских зарплат.
— Театр — это как дыхание, — сказал он однажды кому-то за кулисами. — Если перестану туда выходить, задохнусь.
Поэзия как дорогое удовольствие
Потом появились поэтические вечера. Мягкий свет, фуршеты, билеты по цене небольшого отпуска. Люди платили десятки тысяч, чтобы услышать стихи и личные размышления актёра.
— Это искусство или светский раут? — шептались в зале.
— И то, и другое, — отвечали организаторы.
Проекты приносили миллионы. Одни восхищались, другие возмущались. Публика, как всегда, была разделена на два лагеря.
Реклама как золотая клетка
Рекламные контракты сделали его ещё богаче. Бренды выстраивались в очередь. Его лицо стало универсальным товаром.
Он ходил в шапке, потому что по роли был выбрит наполовину. Символично: человек зарабатывает миллионы, но вынужден скрывать собственную голову.
Forbes посчитал доходы. Миллионы долларов в год. Суммы, которые превращают человека в объект обсуждений и подозрений.
Любовь как прыжок без страховки
Личная жизнь у него всегда была бурной. Романы сменяли друг друга, как репертуар. Потом появилась Виктория. Любовь с первого взгляда, предложение через неделю.
— Ты уверен? — спрашивали друзья.
— Никогда, — отвечал он честно.
Дом на Рублёвке за восемьдесят миллионов стал символом попытки зафиксировать счастье в бетоне и стекле.
Деньги, которые возвращаются домой
Самым неожиданным вложением стал отель в родном Переславле. Для семьи. Для родителей, сестры, племянницы. Не для прибыли, а для корней.
Там тишина, веранда, баня, кинозал. Люди приезжают как на дачу. Там нет гламура — только спокойствие.
Человек, который не успевает за собственной тенью
Петров стал символом эпохи скоростей. Его любят за яркость и ненавидят за навязчивость. Он — зеркало рынка, где талант давно измеряется цифрами.
Иногда кажется, что он сам не всегда понимает, кто он: актёр, бренд, товар или просто человек, который когда-то уехал из маленького города за мечтой.
И вопрос давно уже не в том, сколько он зарабатывает. Вопрос в том, сколько у него остаётся жизни между контрактами.
Самый громкий скандал этой истории не в миллионах и не в билетах по цене отпуска. Скандал в том, что человек превратился в прайс-лист. Его обсуждают как объект: сколько стоит, сколько приносит, выгодно ли брать в проект. И в этом есть пугающая честность нашего времени.
Мы сами создаём своих кумиров, а потом устаём от их лиц. Мы возмущаемся чужими гонорарами, но продолжаем покупать билеты и смотреть фильмы. Петров — не причина раздражения, а его отражение. Он — симптом рынка, где талант давно стал валютой.
И, пожалуй, самая трагичная деталь в том, что за всеми цифрами легко потерять живого человека. Без ролей, брендов и контрактов. А ведь именно это и есть настоящая роскошь — возможность просто жить.