Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Только не нужно, уважаемый читатель, гневно швырять в меня каменьями. Нет, ну что же за автор такой, дескать?!.. Он когда-нибудь угомонится? Я намеренно именно так предваряю очередную главу, начинающуюся - особенно после столь многообещающей предыдущей - лиричной, написанной совершенно в духе дамских ретро-романов или каких-нибудь "Унесенных ветром". Добравшихся сегодня до конца главы поспешу успокоить: всё непременно будет хорошо! У всех! Даже у Жакоба... Потому что финал у столь непростой и многослойной вещи как "Дневники" просто обязан быть духоподъёмным и счастливым... Но, видите ли, путь к нему, я полагаю, тоже должен быть, как правило, извилистым и трудным. Счастье надобно заслужить. Живя в счастье постоянно, сам не замечаешь, как его девальвируешь. "Папенька говорит, что одни радости вкушать недостойно!" (С) Или даже так: " Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах". Обязательно увидим. А потому - давайте просто дойдем до последнего абзаца нынешней главы и дождемся мая!
Предыдущие главы "ДНЕВНИКОВЪ ЖАКОБА" можно прочитать, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
Осень, слава Богу, в сем году не слишком-то спешила вступать в законные свои права, одарив нас необычайно теплым ласковым сентябрем, только по вечерам предупреждая, что все это – лишь небольшая отсрочка, и что увяданию природы и холодам с дождями – быть непременно! В один из таких солнечных деньков Ирина, попросив заложить для нее двуколку, сама взялась править лошадьми и, ничего не объясняя многозначительно пошевелившему бровями Егору Даниловичу, направила экипаж к городу. Она, признаться, и сама не знала, зачем едет туда и что скажет доктору – ах, полноте! может, и не к нему вовсе она поехала! – знала только, что непременно должна его увидеть и объяснить, что никак не может стать его, что сблизиться с ним – значит, предать Ивана, оскорбить саму память его! Да и сам-то он хорош!.. Повсюду носит с собою медальон с портретом покойницы, да еще не считает зазорным показывать его женщине, к которой приезжает с отчетливо читаемыми намерениями! Что он хочет этим сказать, что предложить? Чтобы она вместе с ним скорбила всю оставшуюся жизнь по этой длиннолицей, гладко причесанной блондинке со смеющимися глазами? Нет, положительно, здесь есть какая-то недосказанность, и от нее надо избавиться! – решила Ирина, как заправский кучер направляя резвых лошадей.
На квартире, адрес которой подсказал ей косноязычный будочник, однако, доктора не было: пожилая служанка со строгим морщинистым лицом черепахи, подозрительно глянув на нее, сообщила, что еще вчера г-н Штромберг уехал по безотложному вызову куда-то в уезд, и когда вернется – не сообщил, пообещав прислать о том с нарочным письмо.
- А можно ли оставить для него записку? – решив-таки не оступаться от своего решения, спросила Ирина. Объясниться, в конце концов, можно и так, так – оно даже лучше будет, спокойнее!
«Милостивый Государь Георгий Августович!» - написала она, затрудняясь со ставшим вдруг чугунным пером. «Я хотела с Вами объясниться с глазу на глаз, но, коли уж выбралась в город и Вас не застала, решила, что лучше не откладывать…
Глупо скрывать от Вас (да Вы и сами это, верно, чувствуете!) – человека, без сомнения, проницательного – что есть меж нами некая симпатия, позволяющая нам общаться свободно, без стеснения, и заставляющая искать встречи друг с другом… Я это чувствую, Вы это чувствуете – иначе к чему эти Ваши поездки в легендарную Соловьевку, ночные беседы сквозь открытые окна?
Сударь, я должна сообщить Вам, что, как бы мне того ни хотелось, есть во мне что-то, через что я преступить никак не могу и вряд ли смогу! Не стану отвлекать Вас объяснениями, но, как и у Вас, у меня тоже есть свой «медальон» - не в натуральном, а в иносказательном смысле. Именно поэтому я не могу, поддавшись внезапным порывам - к тому же, согласитесь, чересчур для порядочной девушки скоропалительным, ринуться навстречу первому попавшемуся, хоть бы и чувствуя к нему взаимную симпатию. Не знаю, сколько еще времени должно пройти, прежде чем я смогу осознать себя вправе быть совершенно свободной от прошлого – год, два, пять… Но только не сейчас!
Искренне надеюсь, сударь, что вы поймете меня и не станете искать встречи со мною!»
Подписываться Ирина не стала. Служанка, весьма неохотно принимая от нее письмо, при ней же прошла в кабинет доктора и демонстративно положила его на стол, вопросительно глянув на посетительницу – мол, теперь, сударыня, вы спокойны? Поблагодарив и извинившись за хлопоты, Ирина села в двуколку и, хлестнув несильно лошадей вожжами, тронулась назад в Привольное, сопровождаемая изумленными взглядами двух уездных щеголей, молча со скучающими лицами прогуливавшихся по мостовой.
Жизнь пошла своим чередом, будто и не было никакого доктора: домашние заготовки, варенья, настойки, наливки – что осенью запасешь, с тем до лета и дотянешь! Егор Данилович, с любовью глядя на нее, за глаза называл «белкой», а у самого в глазах затаился немой вопрос, задать который он так и не решался. Ирина частенько угадывала его, но тоже молчала, лишь плотнее сжимая губы и опуская голову. Она и сама теперь была не уверена в том, что поступила правильно. Однако, доктор тоже хорош: если есть в тебе какие-то чувства, так борись за них! Запретили тебе приезжать – а ты все одно приезжай! Так-то оно проще всего: сказали – нельзя, и всё! Может, и не было никакой симпатии с его стороны, так только – блажь одна, померещилось?
«Ну, сударыня, а вы бы сами как поступили?» - осердясь на саму себя, спрашивала свой внутренний голос Ирина. – «Стали ли бы добиваться предмета своей страсти, караулить его у дома?» «Разумеется, нет!» - нахмурясь, отвечал ей голос. – «Я ведь женщина, это меня должны добиваться и караулить…» «А он – мужчина!» - оправдывала она Штромберга. – «Честь, достоинство, все эти мужские предметы, которые для них столь много значат!» «А Иван-то, верно, нашел бы в себе силы преступить через глупые эти моральные побрякушки – и добился бы своего!» - не унимался надоедливый голос. «Нет!» - грустно решила Ирина. – «И Иван бы не стал ночевать под моими окнами! Мучился бы, страдал, но – не стал бы, коли отказала бы ему таким образом!»
А однажды заехал к ним по раскисшей от дождей дороге знакомый купчик, следовавший из города, – заходить не стал, торопился куда-то, только передал Егору Даниловичу запечатанное письмо с незнакомой рукой выписанным адресатом: «Госпоже Ирине Дмитриевне Ильиной в собственные руки». Почерк был неразборчивый и какой-то неуверенный. С тревожно бьющимся сердцем она вскрыла конверт и прочитала:
«Сударыня!
Прошу извинить меня за столь долгую отсрочку с ответом, которого, правда, Вы от меня и не требовали, но у меня были на то оправдывающие обстоятельства. Если бы не они, то я давно бы уж пренебрег запретом Вашим, навестил Вас и постарался бы объясниться.
Поверьте, я понимаю Вас как никто другой, а принципы Ваши для меня еще более священны, нежели для Вас – я, признаться, сам таков! Но – что делать! – только увидев Вас, я не мог совладать со своими чувствами, оттого только и вел себя подобным образом, сам не зная, на что надеясь. Рад, что не обманулся в Вас, угадав натуру сильную, достойную не только любви и мужского поклонения, но и всяческого уважения – за лучшие Ваши душевные и моральные качества.
Теперь, увы, это уже неважно, ибо дни мои сочтены… Видно, судьбе угодно в последний раз пошутить со мною: несколько лет назад отобрав у любящего мужа супругу, она решила прибрать к рукам и его самого. Должно быть, я все-таки скверный эскулап, если, леча других, сам не смог уберечься от заразительной болезни.
Умоляю Вас: как получите это письмо, не надо тотчас ехать ко мне, ибо болезнь моя крайне опасна! Лучше всего будет, если в скором времени – а я, хоть и неважный, но доктор, и потому знаю, о чем говорю! – сочтете возможным посетить мои похороны и вспомнить с грустной улыбкой, так идущей к Вам, Вашего недавнего и недолгого знакомого.
Вы еще обязательно, непременно будете счастливы, только, впредь, не гоните от себя словно худую собаку счастье Ваше – не слишком уж часто судьба нам улыбается, знаю по себе.
Г. Штромберг»
Не помня, каким образом и даже не обратив внимание, во что она одета, Ирина вскрикнула и, накинув на себя первый попавшийся платок, выбежала из дома: объяснять что-то папеньке не было желания, выводить и запрягать лошадей – времени, она знала только одно – ей было необходимо как можно быстрее попасть в город, чтобы увидеть его. В лицо ей хлестал холодный дождь, платье и сапожки за несколько минут покрылись липким слоем грязи, а она, будто не замечая этого, упрямо шла вперед, глядя невидящими глазами прямо перед собою и шевеля полураскрытыми губами: то ли молитву читала, то ли злодейке-судьбе посылала проклятия! Так прошла с несколько верст, когда нагнал ее встревоженный Егор Данилович: опоздав задержать ее, он прочел лежавшее на полу письмо и, ужаснувшись и поняв сразу всё, кинулся сам к лошадям. Сильными еще руками втащив дочь в двуколку, он накрыл ее захваченным впопыхах пледом и погнал в Белгород, сам зная, что иначе – нельзя, и что Ирина все равно сбежит туда, как ни запрещай.
Перед докторским флигелем стояла пара экипажей, в гостиной комнате толпились какие-то незнакомые люди. Вот – врач из военного гарнизона, кажется, Лебедев, встревоженно распахнул, точно крылья, руки:
- Господа, господа, туда никак нельзя! Сейчас у него батюшка – Георгий Августович пожелал исповедаться!
- Что с ним? – глухо спросила Ирина, не поняв половины сказанного Лебедевым.
- Сыпной тиф, - вполголоса ответил тот. – В Неклюдове подхватил – там вся семья заболела.
- Есть какая-то надежда? – видя, как побледнела дочь, вступил Егор Данилович, на всякий случай приготовившись – на случай обморока – подхватить ее.
Лебедев только покачал головою и виновато развел руками. Вышел в полном облачении батюшка и, оглядев стоящих в гостиной, торжественно-мрачно провозгласил:
- Помолитесь, дети мои, за поминовение души усопшего раба божьего Георгия!
А затем Ирина все-таки потеряла сознание – совсем, как тогда, в Петербурге! Ей даже показалась, что, падая, она видит перед собою испуганное лицо петербургского соседа своего коллежского советника Апполинариева. «Откуда он здесь?» - недоуменно успела подумать Ирина. – «И почему мне совсем не холодно? Ведь декабрь же…»
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё сколь-нибудь занимательное на канале можно сыскать в иллюстрированном каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу