Восемнадцатый век стал для крепостных крестьян периодом особой правовой жёсткости. В 1756 году указ императрицы Елизаветы Петровны легализовал практику отправки непокорных крестьян за Урал — помещики получили законное право ссылать своих подневольных в Сибирь за «дерзкие выходки». Ещё более суровый поворот наступил в 1767 году при Екатерине Второй: крестьянину, решившему пожаловаться на барина, грозил пожизненный срок на каторжных работах. Эти нормы превратили ссылку в инструмент не только наказания, но и подавления малейших проявлений сопротивления.
Пересечение Уральских гор означало для человека полное обнуление прежней жизни. Официальные документы стирали его имя и прозвище — многие крестьяне того времени и вовсе не имели фамилий, фигурируя в бумагах лишь как «Иван, сын Петров» или «Марья, жена Сидорова». На новом месте закрепощённому присваивали новое обозначение, часто уничижительное или описательное. Со временем это прозвище закреплялось за ним и его детьми, превращаясь в фамилию.
Особое место в этом процессе заняло слово «варнак» — сибирское название каторжника. От него произошли фамилии Варнаков, Варнацкий, Варнак. Рядом с ними в документах встречались ещё более откровенные обозначения: Бесфамильный, Безымянный, Неизвестный, Непомнящий — все они фиксировали статус человека, лишённого не только свободы, но и права на имя.
Судьба предка могла отразиться в фамилии через характер его преступления. Потомков убийц нередко называли по орудию расправы: Молотов (от молота), Кистенёв (от кистеня), Душилин (душивший жертву), Резаков (применявший нож). Воров и грабителей помечали с сарказмом: Грошев, Копейкин, Рублёв, Карманов — фамилии, подчёркивающие их ремесло через денежные единицы или место хранения добычи. Сегодня такие имена редки, но каждый слог в них хранит отзвук криминального прошлого.
Выживание в суровых условиях Сибири требовало мастерства. Многие ссыльные осваивали ремёсла, ставшие основой для фамилий их потомков. Кошевкин изготавливал кошёвы — сани для перевозки грузов. Кулемин специализировался на капканах для охоты на пушнину. Унтайкин шил унты — тёплую кожаную обувь. Снискин создавал рыболовные снасти. Даже привычная фамилия Котов могла иметь иное происхождение: в сибирских диалектах «коты» (с ударением на «о») означали самодельную кожаную обувь.
География также оставила след в антропонимике. Ссыльных именовали по месту рождения: Новгородцев, Калужанин, Вятчанин, Москвитин. Иногда ориентиром становилось новое поселение: Томич, Омич, Канчанин. Фамилии Новосёлов и Новосельцев, вероятно, указывали на статус «новопоселёнца» — человека, насильно осваивавшего пустоши Сибири.
Этническое происхождение тоже фиксировалось в фамилиях: Шведов, Литвинов, Немчинов выдавали иностранное или иноверное происхождение ссыльного. Отдельную группу составляли имена, отражавшие телесные повреждения — следы наказаний: Клеймёнов (с клеймом на щеке или плече), Безносов, Безухов, Беспалов. Эти фамилии становились вечным напоминанием о каторжной расправе.
Таким образом, сибирские фамилии — это зашифрованные летописи судеб. В них запечатлены не только преступления и наказания, но и ремёсла, спасавшие от голода, география изгнания и попытки обрести новую жизнь на чужбине. Каждая такая фамилия — молчаливое свидетельство тех, кого вырвали из родных мест, но кто, несмотря на унижение и лишения, оставил после себя продолжение рода и память, закреплённую в самом имени.
Читайте также: