Крамазов пришел к власти не под бравурные марши, а в гробовой тишине ожидания. Люди шептались на кухнях и в лифтах, они боялись, они помнят его жестокость — ту самую, легендарную, что выжигала целые секторы неповиновения каленым железом без суда и сантиментов. Они ждали кровавой бани, показательных казней, длинных списков врагов народа.
Но он, выйдя на центральный балкон Дома Советов вместо обширной речи, лишь посмотрел на серое море замерзших лиц — взглядом, лишенным всего человеческого, взглядом хирурга или геолога, — и произнес одну фразу, которую подхватили и разнесли все ретрансляторы:
«Мы победим Враг. Того, кого до нас победить не смогли.»
И ушел. Не дав аплодировать. Не объяснив, кто этот Враг. Не пообещав хлеба и зрелищ. Только Враг — с большой буквы, как имя собственное, как диагноз, как единственная точка приложения силы.
Внешне ничего не поменялось. Тот же серый снег, те же очереди за синтетическим мясом, те же мерцающие экраны с производственной гимнастикой. Но в воздухе, тяжелом от выхлопов и страха, запахло не просто переменами. Запахло переплавкой. Не революцией — калибровкой. Не сменой декораций — заменой шестеренок в огромном, скрипящем механизме государства.
Первыми почувствовали землетрясение те, кто стоял ближе всего к алтарю идеологии. Священники новой веры — партийные идеологи, лекторы, главные редакторы — массово стали «сниматься с постов». Формулировки были безупречны: «по состоянию здоровья», «в связи с переходом на научную работу», «по личной просьбе». Но «здоровье» оказывалось внезапным и неизлечимым, «научная работа» — в закрытом архиве с пожизненным допуском, а «личная просьба» писалась под диктовку человека в строгом сером кителе без знаков различия. Алтари пустели. Проповеди смолкали.
За ними пошли начальники. Не только в столичных центрах, где кресла всегда шатались, но и в самой глубинке — в замшелых НИИ сывороток, на заводах по переработке океанской тины, в управлениях мелиорации забытых болот. Они не просто получали выговоры или понижались. Они вылетали из системы. Бесследно. Будто их код стерли с общей табели о рангах. Утром человек подписывал приказы, вечером его кабинет опечатывали, а семье сообщали, что он отбыл в длительную командировку особой важности. Без обратного адреса.
На смену им приходили инквизиторы.
Это не было официальным званием. Но другого слова народ не находил. Они не носили черных плащей и не жгли костров на площадях. Они носили все те же серые или темно-синие костюмы, но с особым, негнущимся кроем. Их лица были лишены мимики, глаза смотрели не на людей, а сквозь них, будто сверяя видимую реальность с неким внутренним, жутким эталоном. Они приходили малыми группами, всегда без предупреждения, изучали документы, задавали несколько точных, ледяных вопросов и выносили вердикт — не судебный, а системный. «Контур неэффективен. Подлежит оптимизации.» «Кадры заражены ревизионизмом. Требуется санация.» «Проект отклонен как несоответствующий генеральной линии борьбы с Врагом.»
Их назначения были странными. Физика-ядерщика ставили главным агрономом. Бывшего следователя — ректором консерватории. Поэтессу, писавшую верноподданнические оды, — начальником цеха тяжелого машиностроения. Казалось бы, абсурд. Но в этой абсурдности был свой чудовищный смысл: старые связи, клановость, круговая порука — все это ломалось вчистую. Новые люди были чисты от прошлого. Их единственной лояльностью был Крамазов. Их единственной задачей — Враг.
Система не рушилась. Она замирала, как организм перед анабиозом, а затем начинала перезапускаться с другого, странного, пугающего места. И над всем этим, над скрипом новых шестеренок, над шепотом в очередях, над немыми вопросами в глазах, висела та самая фраза, брошенная с балкона:
Кто этот Враг?
И самый умный, самый испуганный шепоток добавлял:
А что, если это — мы сами?
Это был лишь первый, предварительный аккорд. Месяц прошел в гробовой, интенсивной работе. Власть не шумела, не угрожала с экранов — она методично, как хирург-киборг, вскрывала системы жизнеобеспечения государства. И всё утихло. Наступила зловещая, натянутая пауза, когда казалось, что худшее позади. Что Крамазов просто заменил одних бюрократов на других, и теперь всё встанет на круги своя.
Затем пошла волна аудитов.
Это не были проверки в привычном смысле. Это была эксгумация. Переписывалось всё. Не только финансовые отчёты за последние пять лет, но и технические паспорта заводов, картотеки библиотек, метрики сельскохозяйственных угодий, даже архивы погоды. Аудиторы с холодными глазами и портативными сканерами перемеряли реальность, сверяя её с некими эталонными цифрами, возможно, только что изобретёнными в подвальных институтах Клатц. Они искали не хищения (хотя и их, конечно, находили). Они искали несоответствие. Расхождение между планом и фактом, между словом и делом, между тем, что страна должна была быть, и тем, чем она являлась. Это была тотальная инвентаризация реальности перед её… переформатированием.
И после аудитов, на основе этих сухих, бесчеловечных отчётов, пошла новая, более страшная волна исчезновений.
Первая волна убрала вершины. Эта — взялась за среднее звено, за плоть системы. Инженера, чей цех три года подряд показывал «необъяснимые» сбои в 0,5% от плана. Учёного, чьи исследования, по заключению аудиторов, «не имели выраженного вектора в борьбе с Врагом». Директора школы, где учебный план на 3% отклонялся от нового, ещё не опубликованного стандарта. Их не арестовывали публично. За ними просто приходили поздним вечером. «Для уточнений». И они не возвращались. На их место не спешили назначать новых. Система училась работать с пустотами, с тишиной в кабинетах. Страх стал точечным, адресным, вычисляющим.
Простой человек — вздохнул спокойно.
В этом был чудовищный парадокс новой власти. Мужик у проходной, бабка в овощной лавке, слесарь в депо — они видели: бьют не по ним. Бьют по начальству. По тем, кто десятилетиями давил, обманывал, «распиливал» и жировал. Исчезали не народные герои, а тупые и алчные бюрократы, чья жестокость была мелочной и приземлённой. Исчезал вечный, ненавистный «они». На фоне этого даже очереди и пайки казались справедливой платой за очищение. В воздухе, впервые за многие годы, пахло не страхом всеобщим, а странной, ледяной справедливостью. Народ молчал, но в молчании этом было одобрение. Он не любил Крамазова. Он ненавидел тех, кого убирал Крамазов.
А любой даже маломальский управленец — трясся в страхе.
От бригадира смены до заместителя начальника районного отдела. Каждый, у кого была хоть капля ответственности, хоть тень принятого решения в прошлом, понимал: он уже виновен. Аудит найдёт расхождение. Найдёт «след Врага» в его бумагах, в его решениях, в самом факте его пребывания на должности в старой, «неоткалиброванной» реальности. Враг оказался не внешним. Он оказался вшит в саму ткань системы, в каждую неточность, каждый компромисс, каждый просчёт. И Крамазов методично выжигал эту ткань, кромсая её вместе с теми, кто был её нитями.
Власть больше не правила. Она проводила чистку. И следующей стадией, как догадывались самые проницательные из тех, кто ещё не исчез, будет не построение нового. Это будет что-то другое. Что-то, для чего чистая, почти стерильная платформа из страха и молчания была лишь подготовительным этапом.
А на самом верху, в своём кабинете, лишённом каких-либо личных вещей, Крамазов смотрел на огромную карту страны. На ней не было городов и дорог. Там горели и гасли точки интереса: точки «несоответствия». С каждым днём их становилось меньше. Страна медленно, но верно превращалась из живого организма в идеальную, пустую схему. В чистый лист.
Он был почти готов. Почти. Оставался последний, главный аудит.
Система, как и любая сила, породила свою противоположность. Но не там, где ожидалось. Тотальные проверки и исчезновения «неэффективных менеджеров» создали не либеральных диссидентов, а нечто иное, более архаичное и опасное. Появились активисты веры. Они возникали на развалинах старых идеологических скреп, в пустоте, где раньше была партийная риторика. Они говорили не о свободе, а о богоизбранности, о «Святой Руси, скованной безбожной тиранией», о крестовом походе. Их враг был конкретен и географичен: Восток. Зауралье. Коммунистическое Государство, которое они клеймили как царство Антихриста, последний оплот сатанинского материализма. Они призывали не к реформам, а к священной войне, к очищению земли мечом и огнём. Их поддерживали те, кого не затронули чистки, — отчаявшиеся, озлобленные, те, кто видел в ярости смысл.
Третья волна коснулась именно их.
Она была безжалостна и точна. Инквизиторы Клац, мастера семиотического анализа, быстро выделили новый паттерн угрозы. Он был не в «инакомыслии», а в дестабилизирующем фанатизме. Проповедников, собиравших толпы в заброшенных цехах, забирали первыми. Затем — «старцев» и «пророков», вещавших в подпольных сетях. Самые громкие, самые радикальные голоса, призывавшие идти войной на Восток, стали исчезать. В тишине. Без суда, без огласки. Их общины, оставшись без харизматичных лидеров, рассыпались в прах, замешанный на страхе. Крамазов выкорчёвывал саму идею крестового похода. Он тушил пожар священной войны ещё до того, как вспыхнула первая искра.
И по прошествии полугода этой новой, более глубокой тишины, где был задавлен даже инстинктивный рёв толпы, Крамазов взял планшет.
Он был в своём кабинете-бункере. Работа внутри была завершена. Три волны сделали своё: сломан хребет старой коррумпированной бюрократии, вычищены неэффективные элементы, а теперь и подавлен опасный, неконтролируемый элемент. Государство было не просто сильным. Оно было монолитным, управляемым и холодным. Идеальным инструментом.
Инструментом не для войны. Инструментом для мира.
Он готовился переговорить со Старыми Братьями — Политбюро Коммунистического Государства Зауралья. Тех, с кем десятки лет длилась Холодная Стычка. Тех, кто ждал и готовился к войне, веря в неизбежность финального столкновения двух истин.
Крамазов хотел другого. Война была хаосом, непредсказуемой силой, которая могла сокрушить даже самый отлаженный механизм. Она открывала путь тем самым фанатикам и харизматикам, которых он только что обезглавил. Нет. Его цель была иной.
Он вызвал протокол сверхзащищённой связи. На экране планшета замигал индикатор. Где-то за тысячи километров, в бункере под Челябинском, зазвонил такой же аппарат.
Палец завис над иконкой вызова.
Он не собирался объявлять войну.
Он нажал.