Когда Мелка вышла из дверей больничного корпуса, она замерла на долгие пять секунд. Мерзкая погода стала ещё гаже: дождь сменился колючим снегом, грязь на изрытых протекторами газончиках подёрнулась мутным льдом. Мелка натянула капюшон и наглухо застегнула ворот куртки. Перчатки она забыла дома, потому мгновенно озябшие пальцы втянула в раструбы рукавов.
Внизу ступеней висела табличка «Не задерживайтесь в зоне проезда скорой». Люди проходили мимо, читали и сразу забывали — как будто умение забывать было главным навыком взрослого человека. Мелка тоже хотела забыть. Хотя бы на час.
Домой не хотелось. Дома были пустые комнаты и чашка с Цветочной Совой — бабушкина, оставленная на столе так, словно хозяйка сейчас вернётся. А бабушка лежала в палате этажом выше, под кислородом, и всё равно умудрялась говорить и даже улыбаться: будто держала на лице маску для того, чтобы Мелка не видела, какое серое у неё лицо.
— Ты не бойся, — прошептала бабушка, когда Мелка прощалась. Морщины на её лице в холодном больничном свете казались трещинами. — Я видела вещи похуже. Мы справимся.
Мелка кивнула.
Иногда, когда бабушка засыпала, её пальцы подёргивались, словно печатали на клавиатуре. И у Мелки в голове тихонечко звенело — на грани восприятия, звук, словно кто-то водил пальцем по краю бокала.
На самом деле её звали Памелой — так записали в свидетельстве о рождении. «В честь вирусолога Памелы Бьоркман», поясняла бабушка, в её голосе слышались нотки почтения. Но дома она Памелу звала Мелкой — потому что мелкая, потому что смешная, потому что так легче звучит. Памела звучало как имя взрослой, которая знает ответы. Мелка ответов не знала.
Она поправила лямку рюкзачка и сбежала по ступенькам. За кованой оградой Городской больницы гудела деловитая бело-серая жизнь. Мелка прошла квартал, пересекла шоссе и узкую ленту домишек с острыми крышами, вышла к железнодорожному полотну. На снегу почти не оставалось следов: он смёрзся на крепчающем морозе. Мелка шла вдоль рельс, спрятав нос в воротнике. Была огромная неправильность в том, что её бабуля Амалия Рут, в прошлом — биохимик, член научной группы, открывшей «универсальную вакцину», оказалась невосприимчивой к этой самой вакцине.
Бабушка объясняла почти буднично, что сказочная «универсальная вакцина» не была чудом — ведь чудеса не делают на заводских линиях, не разливают по ампулам и не продают с рекламой «свободы от вирусов». Чудеса бывают в ночных разговорах, когда взрослый наконец признаётся, что не уверен, что поступил правильно.
— Мне тогда привезли образцы, — сказала бабушка однажды. — С орбитального мусора. С неизвестной капсулы, которую нашли случайно. Там было… кое-что чужое.
— Инопланетное? — спросила шестилетняя Мелка с детской надеждой.
— Никто не знает, — ответила бабушка. — Там была структура. Как вирус, но не вирус. Мы назвали эту штуку Шайе. Поняли, что это инструмент, и начали его изучать.
Бабушка тогда выжила после аварии в Грейселе. Пятьдесят три человека — нет. Для четверых выживших — карантин, анализы, дневники снов, двери с кодами. Потом — тишина, неразглашение, «всё под контролем». Потом — гранты, отчёты, проект «универсальной перепрошивки иммунитета». Потом — человечество, которое перестало бояться вирусов, но стало опасаться тех, кто не привился.
С момента аварии прошло четыре года, когда родилась Мелка.
Бабушка, открывшая вакцину, оказалась к ней невосприимчивой. То есть, уязвимой. И маленькая Мелка решила: если «универсальное» не работает на бабушке, значит, мир лжив. И сейчас, спустя восемь лет, она своего мнения не изменила.
Из земляных проплешин торчали чёрные голые ветви. В преддверии сумерек тени на снегу казались сиреневыми, город с его созвездиями жёлтых огней остался позади, запутался в спутанных кронах. Скрипел под подошвами щебень. Под откосом лежало тусклое озеро в рамке мёрзлой осоки. Мелка свернула с железнодорожных путей и поскользила вниз по ещё не замёрзшей жирной глине.
Оказавшись в промоине, оглянулась. Не увидев никого, принялась расстёгивать куртку. Снятую одежду она сноровисто упаковывала в серебристый рюкзак. Туда же отправились и испачканные грязью ботинки.
Сыпанувшие по посиневшей коже бёдер мурашки болели, пальцы ног погрузились в подмерзший чёрный ил и мгновенно закоченели. Мелка сцепила зубы, стянула футболку и трусики. Ничего нельзя оставлять. Всё надо взять с собой.
Она вдохнула, с выдохом отпустила внутреннюю пружину и потянулась ладонями к сторонам горизонта. Перед глазами мелькнули схемы: кольца, спирали, сетки. Они вспыхивали не образами, а пониманием, будто ей на секунду показывали устройство мира и тут же закрывали крышку. От этих вспышек хотелось выть: слишком ясно, слишком не по-человечески. По венам побежал зуд, боль за грудиной перешёл в жар, который не согревает, а выталкивается наружу.
В момент, когда Мелку окутало пламя, мир показался ей струящимся и гудящим. Жар изливался из пор, сворачивался в слоистую вуаль вокруг раскалённого тела. Спёкшийся под ступнями ил хрустнул, когда крылья из пламени потянули вверх. Мелка подхватила рюкзачок и взмыла к низким облакам.
Выше и выше — раскалённая игла тела прошила густое туманное одеяло. Мелка знала путь назубок, она чувствовала свой домк, словно в груди дрожала невидимая магнитная стрелка. Лямка рюкзачка из кремнезёмной ткани[1] охватывала запястье — лишь бы не потерять, превратившись на десять минут в живую комету.
«Пш-ш-ш-ш-ш!» — зашипели сугробы. Здесь, за городом, снег лежал пухлыми влажными шапками, и Мелку, рухнувшую на подворье одиноко стоящего дома окутало паром. Здесь, на пятачке между зданием и фундаментом бабулиной теплицы ничего не росло, потому что три года назад внезапно проявившая способности Мелка превратила почву в спёкшийся фульгурит.
Ввалившись в двери и заперев их за собой на замок, она прошлёпала босыми ногами на кухню. Как всегда после превращения дьявольски хотелось есть. Ковыряя ложкой тушёнку в банке, Мелка включила сразу что-то забормотавший телевизор и пустила в ванной горячую воду. Их с бабушкой старый дом успокаивал. Чашка с Цветочной Совой отражала свет ванной зелёными и фиолетовыми бликами..
На полу подсыхали грязные следы, в углу прихожей валялся набитый серебристый рюкзак, а закутанная в голубой халатик Мелка чистила зубы, уставившись в зеркало ванной. Ресницы короткие, но густые, даже красить не надо, — отмечала она. Удивлённо вскинутые скобочки тёмных бровей. Никакая косметика не могла сохраниться в те несколько минут пылания, на которые Мелка становилась самой собой. Нос с круглым, каким-то детским кончиком, бледно-розовые губы, по которым не скажешь, что полчаса назад было безопаснее целовать жерло вулкана, чем эти губы.
Мелка покраснела и вытащила щётку изо рта. Вот же глупости лезут в голову — нет у неё парня. Да и не нужен ей никакой парень, никто не нужен. Особенно, если бабуля умрёт.
Сначала она заметила тень в отражении — не свою. Тень замерла за её плечом и не дрожала.
Мелка не обернулась. Она прикусила щётку, чтобы не выдать себя дыханием. Внутри ладони собрался жар: тонкий, точечный — не цветок, а шип.
— Я тебя видела, — сказала она в громко и ровно. — И вызываю полицию.
Шорох. Потом шаги — осторожные, как в музее.
В коридор вышли двое. Высокие, худые, в куртках с капюшонами, но двигались не как грабители. Они держали руки так, что Мелка видела: оружия нет.
— Не нужно полиции, — сказал один. Голос высокий, но хриплый, будто он недавно кричал или кашлял. — Это будет ошибкой. Не потому что мы сильнее. А потому что ты умнее.
Мелка почувствовала, как свело живот: он говорил так, будто знал её.
— Кто вы?
Второй шагнул ближе, на свет. На его шее блеснул пластиковый жетон — такой носят на заводах или в лабораториях. Он был на пару лет старше. Глаза у него были серые и внимательные, похожие на волчьи.
— Ты нас не помнишь, — сказал он. — Это нормально. Тебя научили забывать.
— Никто меня не учил, — прошептала Мелка. — Я... Я обычная.
Хриплый усмехнулся и кивнул на окно. Во дворе всё ещё клубился пар над следом её приземления.
— Обычные снег не кипятят.
Значит, они знают, что Мелка — комета и видели её голой. Всё паскуднее и паскуднее. Она подняла подбородок.
— Что вам нужно?
Они переглянулись. И в этой короткой паузе Мелка поняла: они пришли чтобы о чём-то просить. Что они надеются на её помощь.
— Сегодня умер ещё один человек, — сказал тот с жетоном. — Из тех, кто был в Грейселе.
Слово ударило камнем. Бабушка. Коридор больницы. Белые простыни. В голове снова тихонечко зазвенел край бокала.
— Врёте.
— Хотели бы, — ответил хриплый. — Они уходят один за другим. После взрослых начали уходить дети. Те, кто родился после карантина.
— После… карантина? — Мелка поняла, что её голос дрожит.
Парень с жетоном достал из кармана прозрачный пакет и положил на стол. В пакете лежала флешка и сложенная бумага со штампом.
— Грейсельского карантина, — сказал он. — Экзовирус Шайе. «Внеземной материал». Его использовали как инструмент, пока он не стал использовать их.
Мелка знала это название. Она слышала его со времён детства от бабушки. Несуществующее слово, которое нельзя удержать во рту.
— Мою бабушку тогда держали на карантине, — выдавила Мелка. — Давно. Ещё до меня. Потом отпустили. И всё закончилось.
Хриплый покачал головой.
— Ничего не закончилось. Оно просто спало. А теперь просыпается.
Он произнёс «оно» так, будто говорил не о вирусе, а о существе.
— И вы кто? — спросила Мелка.
— Рен, — сказал парень с жетоном. — А это Лика.
Хриплый оказался девчонкой. Она тоже сделала шаг навстречу, свет из ванной полоснул по лицу: тонкие скулы, тёмные усталые глаза, мокрые волосы, будто она только что вышла из снегопада.
— Мы пришли не за тобой, Памела, — сказала Лика. — Мы не можем и не станем тебя к чему-то принуждать. Но нам нужны ответы. У твоей бабушки Амалии Руд есть ключ. А у тебя — ключ к этому ключу.
— Я — Мелка, — сказала она резко.
— Сегодня — да, — ответил Рен. — Но если Шайе полностью проснётся, имена станут неважными.
Он протянул флешку.
— Что это? — спросила Мелка, даже не попытавшись её взять.
— Её голос, — сказал Рен. — Он не в облаке, и его нельзя было «удалить по запросу».
Мелка взяла флешку. Пластик был холодным — и сразу же, от кончиков пальцев побежало знакомое чувство.
Перед глазами вспыхнуло: белая комната. Стол из металла. На столе — прозрачный бокс, внутри которого тёмная капля, окружённая кольцами света, будто магнитная жидкость, удерживаемая полем. За стеклом бабушка — моложе, без седины, в маске, но глаза те же. Она говорила быстро, в микрофон:
«Если ты это видишь, значит, они уже начали чистку. Не ищи виноватых — виноват протокол. Шайе — это не болезнь. Это язык. Он учится на нас, как мы учились на нём. Если он спрашивает — не отвечай. Он не хочет «где». Он хочет, чтобы ты стала «где»…»
Видение оборвалось, как если бы кто-то выдернул вилку из розетки. Мелка резко вдохнула и поняла, что стоит посреди кухни, а Лика держит её за локоть, чтобы она не упала.
— Ты видела, — сказала Лика. Зрачки её тёмных глаз были как колодцы, на бледных щеках проступили мелкие рыжие веснушки.
— Видела… — Мелка облизала сухие губы. — Это была бабушка.
Рен кивнул. На его лице не было торжества. Только усталость.
— Теперь понимаешь, почему мы пришли к тебе.
Снаружи у дороги мелькнул свет фар. Машина ехала медленно, как будто искала адрес.
Лика вздрогнула.
— Слишком быстро, — прошептала она. — Они уже здесь.
— Кто «они»? — Сердце Мелки забилось от неприятного предчувствия.
— Они называют себя санитарами, — сказал Рен. — У них один голос. Этот голос умеет говорить так, что ты соглашаешься ещё до того, как узнаешь, на что.
Снаружи постучали. Вежливо. Как в больнице.
— Кто-нибудь есть дома? — донёсся мужской голос. Спокойный, даже приятный. Голос, который умеет говорить «всё будет хорошо», когда всё уже решено.
— Не отвечай, — прошептала Лика. Пустота затопила её зрачки.
— Он... из больницы? — Мелка почувствовала, как её бросило в жар.
— Вроде того, — сказал Рен. — Они часто приходят «из больницы».
Мелка тряхнула волосами, схватила Лику за рукав и потащила к кладовке.
— Подвал, — объяснила она. — В этом доме есть подвал.
Она сдёрнула плетёный коврик с пола, обнажив люк с задвижкой. Рен откинул крышку, под ней оказалась лестница в подпол. Из темноты пахнуло сыростью и железом.
Заскрипели под тяжёлыми шагами половицы. Тот, с приятным страшным голосом был уже в доме.
— Мелка, — произнёс он, и от того, что он назвал её домашним именем, перехватило дыхание. — Я не враг. Я от твоей бабушки. Ты же не хочешь, чтобы ей стало хуже?
Лика толкнула Мелку в лаз так резко, что Мелка поцарапала колено.
— Быстро лезь. Избавься от всех мыслей.
Избавиться от мыслей оказалось невозможно. Перед глазами сразу возникало лицо бабушки. Но Мелка попыталась. Ради неё, ради того, чтобы не дать чужому голосу дотянуться до боли внутри.
Они скатились вниз по лестнице, Рен потянул за коврик и закрыл люк. Тёплый дом остался сверху, а вместе с ним — иллюзия безопасности. Звон в голове стал настойчивым, будто муха билась о кость изнутри.
Подпол пах картошкой и сырым песком. Свет они не включали.
Они втроём затаились под лестницей, задерживая дыхание. Мелка почувствовала что её руку сжала сухая тёплая ладонь Рена.
Сверху кто-то ходил. Слышались шаги и стук выдвигаемых ящиков. Луч фонаря на секунду прошёл по щели между досками.
— Я знаю, что ты здесь, — сказал спокойный голос. — Тебе не нужно бояться. Мы умеем помогать таким, как ты.
Рен наклонился к её уху:
— Он говорит то, что ты хочешь услышать. Он слышит желания.
— Как это? — выдохнула Мелка.
— Через след, — сказал Рен. — Через то, что ты оставляешь в воздухе, когда горишь.
Мелка подумала о выжженном пятачке у теплицы и испытала стыд — как будто оставила на снегу письмо, которое прочитал кто-то чужой.
Тонкий звук «бокала» усилился — и в голове, без тембра, без человеческого голоса, прозвучало:
ГДЕ?
Мелка вздрогнула так, что ударилась макушкой о балку. Лика схватила её за плечо.
— Не давай ему ничего, — прошептала Лика в другое ухо. — Даже в мыслях. Он ловит желания.
— Оно… — Мелка не могла подобрать слово. — Оно не человек.
Рен смотрел в темноту. Его волчьи серые глаза словно видели там нечто скрытое. Мелка с детства побаивалась подвала и не ожидала увидеть здесь ничего, кроме затянутых паутиной и пылью полок.
— Вирус — оболочка. Шайе — сообщение. Оно живёт в белках. Ждёт в крови. И отвечает, когда находит подходящий рот, — сказал Рен, не глядя на неё.
Люк над головой приподнялся. В подвал ворвался свет фонаря. Кто-то поводил лучом по банкам и коробкам. По дощатому полу скользнула тень.
— Вот ты где, — сказал голос почти ласково. — Ты же устала. Я могу сделать так, чтобы стало легче. И бабушке тоже.
Рен сжал её ладонь крепче и потянул Мелку куда-то вбок.
— Тут есть лаз, — шепнул он.
Мелкин мир за последний час настолько перевернулся, что она даже не ощутила удивления, снова удостоверившись в том, что бабушка прожила очень интересную жизнь и у неё под домом настоящий секретный лаз. Рен нырнул в него, пригибая голову и принюхиваясь.
Тёмный лаз походил на нору — бессветный и сырой, страшный. Но сзади по полу плясали тени, потому Мелка прикрыла лицо ладонями и припустила вслед за Реном по норе в неизвестность.
Узкие земляные стены были ледяными, с них свисали пряди корней, на голову сыпались мелкие комки грязи. Похоже, ход был проложен прямо под теплицей.
Пока они продвигались вперёд, Лика подняла руку: вокруг пальцев воздух стал белёсым, непроницаемым. Морозный туман поднялся похожим на медузу пухлым комом.
— Ты… тоже из Грейселя? — выдохнула Мелка.
— Пф, не мешай, — фыркнула Лика. — Я закрываю ход. Это больно. Так что ползи давай.
Туман раздулся, стал плотным, и звук «бокала» сбился, захрипел помехами. Где-то раздалось раздражённое человеческое:
— Чёрт, потеряли.
Они выбрались в канаву. Ночь была глухой. Где-то по дороге урчал мотор.
— А теперь куда? — спросила Мелка, дрожа и от холода, и от того, что случилось.
Рен показал в сторону рощи.
— Там служебный ход. И объект. Место, где ничего нет.
— Там есть дверь? — переспросила Мелка.
Лика кивнула.
Они бежали по снегу. Домашние туфли промокли и обледенели, но Мелка и не думала их скинуть. Бежать босиком казалось неправильным. И хотя халатик тоже не мог её согреть, Мелке больше не было холодно. Под кожей словно бы плясали струйки пламени.
В какой-то момент оно вспыхнуло, опалив рукава, за спиной на снегу осталась тёмная траектория.
И сразу же внутри головы, между страхом и жаром, зазвучало:
ГДЕ.
Не вопросом — напоминанием, что связь установлена.
У люка утопленного в холм бункера Рен запустил руку в мёрзлый бурый мох у древесных корней и вытащил ключ — будто делал это тысячу раз. Они спустились в бетонный коридор, где на стенах тлели причудливые метки холодного света. Вода растекалась по полу тонкой кожаной плёнкой.
Мелка шла и ловила себя на странной мысли: сейчас не так страшно, как когда голос говорил «я от твоей бабушки», и в это хотелось верить.
— Это что за рисунки на стенах? — спросила она.
— Их оставили те, кто не хотел потеряться, — ответил Рен.
Лика шла впереди, стирая ладонью со стены невидимый налёт.
Они остановились у стены, которая выглядела как обычный бетон. И всё же на ней проступал новый узор — морозный рисунок: сетка трещин, спирали и кольца. Те же, что вспыхивали у Мелки в голове во время полётов, только теперь они были настоящими, нарисованными на стене.
В углу, почти незаметно, было выбито: S-01.
Мелка не знала, что это значит, но внутри поднялась волна узнавания — как от лица, которое видел в раннем детстве.
— Не подходи, — сказала Лика, но Мелка уже сделала шаг. Не потому что хотела. Потому что узор тянул её, как магнит тянет стрелку компаса.
Она подошла ближе, не касаясь.
Узор дрогнул. Как зрачок, который заметил движение.
В голове прозвучало:
ДА.
Не просьбой. Не вопросом. Как предложение, которое уже принято.
В памяти сверкнуло, будто кто-то повернул рубильник. И Мелка поняла, она вспомнила: и белые стены лаборатории, и людей в халатах и масках, и добрые бабушкины глаза. И ещё она подумала, что никогда даже не задавалась вопросом, куда подевались родители и почему она о них ничего не помнит.
Мелка отступила. Она дышала часто-часто, голова кружилась.
— Долго на эту штуку не смотри, — сказала Лика. — Оно ловит взгляд.
— Это такая дверь? — выдавила Мелка.
Рен покачал головой.
— Это кожа. Дверь дальше. Если пойти без ключа, прорезь откроется, оттуда вытечет что-то чужое. Начнутся глюки, потом дырки в памяти, потом люди становятся пустыми. Как Лика.
Она вздрогнула и обхватила себя руками. Мелка поняла, что той больно.
Рен насторожился, взглянул вверх. Не надо было спрашивать, чтобы понять: «они» уже здесь. Время сжималось.
— Флешка у тебя, — сказал Рен. — Сейчас нам лучше уйти отсюда. Вернёмся позже, когда будет время понять, что делать дальше.
Мелка смотрела на узор и понимала: «потом» может не быть. Узор звал её так же, как зовёт огонь сухую траву. Информация на флешке дала старт чему-то… Было чувство, что на чердаке сознания открылась целая библиотека обрывочных и странных воспоминаний.
— Она жива? — спросила Мелка тихо. — Моя бабушка.
Лика пожала плечами:
— Даже если жива, «они» умеют ускорять события.
Внутри Мелки поднялось желание: отдать весь огонь, все полёты — за простое человеческое: чтобы бабушка не умерла. Чтобы кто-нибудь — кто угодно! — вылечил её.
И в тот же миг «ДА» в голове стало теплее, ближе. Будто кто-то сказал в ухо: «согласись».
Мелка поняла ловушку: оно читает желания.
— Не хочу, — прошептала она. — Не…
Узор стал чуть ярче. Как будто отрицание тоже было сигналом.
Лика схватила её за запястье.
— Пустой разум, никаких мыслей, — сказала она сквозь зубы. — Сейчас. Иначе оно откроется.
Мелка зажмурилась. Представила чёрный экран. Лёд. Пустоту.
На чёрном экране возникло лицо бабушки — и сразу за ним, как тень за плечом, возник коридор света, уходящий вверх. В конце коридора был круг в обрамлении концентрических колец. Не дверь. Зрачок. Прорезь.
И ощущение, что этот зрачок уже давно смотрит на неё.
Мелка распахнула глаза и хрипло прошептала:
— Оно меня узнало.
Сверху что-то глухо стукнуло. Металл. Люк? Кто-то нашёл его.
Лика прижалась плечом к стене рядом с узором.
— Они здесь, — сказала она. — И если мы сейчас не уйдём, они приведут «голос» прямо сюда.
И, словно в подтверждение, вдалеке по коридору прокатился звук — не шаги, а мягкое скольжение, как если бы кто-то гладил бетон ладонью. От этого у Мелки поднялись волосы на затылке: так трогают не стены, так трогают кожу.
Потом прозвучал голос — уже не сверху, через слой подвальной земли, а будто рядом, в коридоре. Спокойный. Вежливый.
— Памела… ты же слышишь меня.
Мелка сжала кулаки. Жар внутри попытался вырваться, но она удержала. Не вспышкой. Не крылом. Так сдерживают крик.
— Я не ключ, — сказала она в темноту. Сказала вслух, чтобы слышали Лика и Рен. Чтобы слышать самой.
Мелькнули воспоминания: мутные, из глубокого детства. Бабушка держит Мелку на руках, её лицо рядом. Мелка впервые видит не только добрые глаза, но и мягкие улыбающиеся губы, не прикрытые маской. «Я понимаю ответственность, — говорит кому-то бабушка. Белый свет содержит в себе чьи-то движущиеся фигуры и блестящие инструменты. — Я не позволю утилизировать её. Неудача означает, что это обыкновенный ребёнок, и генетически она моя копия».
Узор на стене мигнул — еле заметно, как улыбка.
Без слов, без тембра, пришла уверенность, мягкая и страшная:
ТЫ — ДВЕРЬ.
Мелка отшатнулась. Лика дёрнула её за руку.
— Бежим, — сказала она. — Пока ещё можно.
Они сорвались с места и побежали по коридору, по воде-коже, к другому выходу. Откуда-то сзади, от места, где был узор, разнёсся по воздуху тонкий звук «бокала», стал яснее — как настроенный камертон.
Мелка бежала и думала не о том, как спастись. Она думала о бабушке. О чашке с Цветочной Совой. О том, что боль можно облегчать разными способами. И что самый лёгкий способ — всегда ловушка.
Запястье холодило — на месте, где под кожей бился пульс, проступила белая веточка метки.
Они выскочили наружу не у посёлка, а у чёрного распаханного поля, где снег был серым от пыли и дальнего света. В роще позади вспыхнули фонари. Кто-то кричал команды. Кто-то очень спокойно говорил в рацию.
Лика подняла ладонь, и воздух вокруг них стал плотнее, будто ночь натянула капюшон.
— Дальше разделяемся, — сказала она вдруг.
— Что? — Мелка обернулась.
Лика смотрела на неё, словно разглядывала. Глаза чернели дырами в тени капюшона.
— Мы сделали что нужно, и теперь ты всё вспомнишь, — сказала она. — И ещё на тебе метка. Нам нельзя держаться вместе. Нас с Реном не должны поймать, мы последние из грейсельских экспериментов. Но ты знаешь, где больница. И ты знаешь, что отвечать нельзя.
— А бабушка?
Рен опустил взгляд.
— Скажи ей, что ты всё вспомнила. Что знаешь, что ты её клон. Что мы отдали тебе её флешку. И если она ещё может — пусть не даёт им «ускорять событие». Пусть тоже держится за своё «нет».
Он скинул с себя куртку и накинул ей на плечи. Мелке не было холодно, но почему-то живое тепло одежды Рена было приятным.
— Они делают людей пустыми. Я был там, — сказал он. Его пластиковая карта на шнурке куда-то исчезла.
Мелка кивнула. Ей хотелось схватить его за рукав, не отпускать, потому что одной страшно. Но она поняла: страх — тоже «да». Страх — тоже приглашение.
Она повернулась и пошла в сторону города, не поднимаясь в небо. Ноги проваливались в снег, дыхание рвалось. Вдалеке гудели машины. На секунду показалось, что звёзды в темноте выстроились в знакомую спираль — ту самую, что вспыхивала в голове.
И внутри, на самой границе мысли, звучало:
ГДЕ.
Мелка прижала пальцы к белой веточке метки на запястье и сказала:
— Не сегодня.
Ответа не пришло. Только тонкая вибрация — как улыбка, которой не существует.
Она шла долго. На шоссе её обдал снегом автобус, водитель даже не сбросил скорость: зачем бы останавливаться возле подростка без шапки и с грязными ладонями? Мелка шла по обочине, пряча руки в слишком длинных рукавах Реновой куртки, чтобы не видеть белую веточку на запястье.
Город встретил её ровным гулом и вывесками аптек. В витринах улыбались изображения людей, которым «универсальная защита» обещала будущее. Мелке хотелось стукнуть по стеклу и спросить: а если защита не работает? Если в крови живёт инопланетный язык? Но она понимала: если начнёт говорить вслух, станет заметной. А заметной быть нельзя.
У больницы охранник сонно поднял глаза, но не остановил. Подросток в халатике и тапочках, в куртке поверх — явно нарушающая режим пациентка. Мелка поднялась по лестнице на нужный этаж и увидела ненавистный коридор: белый, слишком светлый, пахнущий химикатами и чужими страхами.
Бабушка спала. Кислородная трубка тихо шипела, как море в ракушке. На тумбочке стояла та самая чашка с Цветочной Совой — кто-то принёс её из дома. Мелка почувствовала, как к горлу подступает плач — быстрый, детский. Она проглотила его, как глотают горькое лекарство.
— Бабуль… — прошептала она и наклонилась ближе. — Я здесь.
Бабушка не открыла глаза, но пальцы дрогнули, будто услышали. На секунду Мелке показалось, что бабушка улыбается.
Мелка достала флешку — и снова услышала тонкий звук «края бокала», только теперь слабее, дальше. Она попыталась вспомнить бабушкины слова из видения — «не отвечай».
Зелёные линии на мониторе рядом с кроватью на секунду сложились в тот самый узор — кольца, сетка, спираль — а потом вернулись в норму.
Кислородная трубка зашипела громче.
— Памела… — очень тихо сказал спокойный голос. Не в коридоре. Не в палате. Как будто прямо в шипении, в воздухе между ней и бабушкой. — Ты сделала правильно, что пришла. Мы сможем облегчить ей боль.
Мелка застыла. Сердце ударило так сильно, что она почувствовала пульсацию в пальцах.
— Ты хочешь, чтобы она проснулась? — продолжал голос мягко. — Ты хочешь, чтобы ей стало легче? Это просто. Я помогу. Ты только скажи…
Мелка сжала флешку так, что пластик впился в кожу. Белая веточка на запястье похолодела. Внутри поднялось желание — огромное, слепое: «да, пусть ей станет легче». И вместе с желанием начала набирать ярость комета, готовая развернуть крылья прямо здесь, в палате, сжечь стены и страх.
Она вспомнила Ликино: «он ловит желания».
Но Мелка не вспыхнула. И не побежала. Она просто осталась рядом с бабушкой и заставила себя дышать ровно, как учили на физкультуре, когда не хватает воздуха.
— Нет, — сказала она вслух. Сказала тихо, но чётко. — Не трогай её.
Голос замолчал на секунду, словно удивился. Потом в шипении пробежала едва слышная, почти ласковая вибрация — как если бы кто-то улыбнулся не губами, а мыслью.
— Ты не понимаешь, — сказал голос. — Ты наша дверь. Тебя всё равно откроют.
Мелка посмотрела на бабушкино лицо. На тонкую кожу, на ресницы, на складку у губ, знакомую с детства. И впервые подумала не о том, как спасти её, а о том, как не дать чужому её забрать.
— Можешь не стараться, — прошептала она, — я не откроюсь.
И накрыла бабушкину руку своей ладонью. Кожа была тёплой, человеческой. От этого тепла белая метка на запястье стала менее холодной.
Бабушкины пальцы шевельнулись и сжались вокруг Мелкиной ладони.
За окном шёл мокрый снег. На стекле проступил узор инея — тонкие веточки, сходящиеся в кольца. Мелка отвернулась от окна, чтобы не смотреть. И осталась сидеть, слушая ровное шипение кислорода и собственное дыхание, держа бабушку за тёплые пальцы.
Где-то далеко за городом, в тонком слое мира дверь без адреса, без надписей и без права на существование продолжала улыбаться.
И продолжала спрашивать:
ГДЕ.
[1] негорючая ткань, которую используют для пошива одежды пожарным
_____________
Уважаемый читатель!
Во время конкурса убедительно просим вас придерживаться следующих простых правил:
► отзыв должен быть развернутым, чтобы было понятно, что рассказ вами прочитан;
► отметьте хотя бы вкратце сильные и слабые стороны рассказа;
► выделите отдельные моменты, на которые вы обратили внимание;
► в конце комментария читатель выставляет оценку от 1 до 10 (только целое число) с обоснованием этой оценки.
Комментарии должны быть содержательными, без оскорблений.
Убедительная просьба, при комментировании на канале дзен, указывать свой ник на Синем сайте.
При несоблюдении этих условий ваш отзыв, к сожалению, не будет учтён.
При выставлении оценки пользуйтесь следующей шкалой:
0 — 2: работа слабая, не соответствует теме, идея не заявлена или не раскрыта, герои картонные, сюжета нет;
3 — 4: работа, требующая серьезной правки, достаточно ошибок, имеет значительные недочеты в раскрытии темы, идеи, героев, в построении рассказа;
5 — 6: работа средняя, есть ошибки, есть, что править, но виден потенциал;
7 — 8: хорошая интересная работа, тема и идея достаточно раскрыты, в сюжете нет значительных перекосов, ошибки и недочеты легко устранимы;
9 — 10: отличная работа по всем критериям, могут быть незначительные ошибки, недочеты
Для облегчения голосования и выставления справедливой оценки предлагаем вам придерживаться следующего алгоритма:
► Соответствие теме и жанру: 0-1
► Язык, грамотность: 0-1
► Язык, образность, атмосфера: 0-2
► Персонажи и их изменение: 0-2
► Структура, сюжет: 0-2
► Идея: 0-2
Итоговая оценка определяется суммированием этих показателей.