Бомба была английская. Похожая на толстый кусок картона, она как раз умещалась в папке для бумаг. Для активации химического взрывателя следовало раздавить щипцами ампулу с кислотой, что Клаус фон Штауффенберг и сделал, прежде чем войти в барак, где уже началось совещание. Скромно и с достоинством ответив на сердечное приветствие фюрера, он устроил свой портфель поближе к кумиру германской молодежи, пару минут невнимательно слушал доклад начальника оперативного отдела штаба ОКХ Хойзингера, после чего, тихо извинившись за необходимость принять срочный звонок из Берлина, последний раз мельком взглянул на стоявшего над картами покойника и покинул заминированное помещение. Спустя несколько минут прогремел мощный взрыв. Стены барака перекорежило, ставни вырвало, крышу разворотило, а на участников совещания обрушились загоревшие перекрытия. Живых и умирающих окутал густой, едкий дым. Было 12 часов 42 минуты.
Со слов самого фон Штауффенберга другим участникам заговора, он, вместе со своим адъютантом (и соучастником) Вернером фон Хафтеном, ожидал снаружи до момента взрыва, а затем… Нет, свежеиспеченные террористы не пустились наутек сразу, они ретировались лишь после того, как стали свидетелями печального зрелища – какие-то люди куда-то несли то, что осталось от Адольфа Гитлера… И лишь затем покинули осиротевший «Вольфшанце» и, проскочив на своем автомобиле тройное кольцо охранения, с местного аэродрома вылетели в Берлин. После трехчасового перелета из Восточной Пруссии Штауффенберг (по другим данным – это был Хафтен) связался по телефону с аэродрома Рангсдорф со штабом ОКВ и, на вопрос генерала Ольбрихта – мертв ли Гитлер? – отвечал утвердительно. Вопрос не был праздным: начальник связи ОКВ и активный участник заговора генерал Фельгибель успел сообщить Ольбрихту только: «Произошла ужасная трагедия… Гитлер жив!», как его канал связи перехватили эсэсовцы и, трагическое сообщение оборвалось на полуслове. По замыслу операции, генерал Фельгибель должен был подтвердить факт гибели Гитлера, после чего связь между Ростенбургом (ставкой Гитлера) и остальным миром должна была прерваться. Она и прервалась, но совсем не на том сообщении, какого ждал генерал Ольбрихт. Три с лишним часа генерал мучался извечным русским вопросом: «Что делать?» и не делал ничего! Происходящее напоминало дурной сон – бессвязный, нелогичный! Слова Фельгибеля сообщали о провале покушения на Гитлера, но действия – отключение связи с «Вольфшанце» – говорили об обратном: ставка фюрера отрезана от внешнего мира, операцию «Валькирия» следует начинать! Следует поднимать по тревоге войска, следует давить ими сопротивление СС и противодействие партийных структур, но как на такое решиться, если «фюрер жив»?! Из прострации генерала Ольбрихта вывел лишь звонок Штауффенберга (или Хафтена?) и операция «Валькирия» не шатко, не валко, с более чем трехчасовым опозданием началась. Через 45 минут к Ольбрихту присоединились прибывшие на Бендлерштрассе Штауффенберг и Хафтен, и только дело стало налаживаться, как в ход его вмешался командующий Армии резерва генерал Фромм, потребовавший прекратить безобразия во вверенном ему учреждении и, по-отечески, предложивший полковнику Штауффенбергу застрелиться! Для изнервничавшихся Ольбрихта со Штауффенбергом это было уже слишком! Вздорного старика пришлось разоружить и изолировать. Это, да еще удача, сопутствовавшая заговорщикам в городе Париже, были, по существу, единственными отрадными моментами во всей эпопее по низвержению сатанинского режима – из-за саботажников, засевших в нижестоящих штабах, во всем остальном было много суматохи и мало толку. Восставшие захватили, было, Берлинскую радиостанцию, но, планируемое на 6 часов вечера сообщение о смерти Гитлера и о сформировании, по такому случаю, нового правительства Германии, в эфир не пошло – радиостанцию лихо отбили эсэсовцы. Зато, в 6.30 вечера по радио прозвучало сообщение Геббельса о том, что на фюрера было совершено покушение, но, по счастью, он жив и почти здоров. Для колеблющихся военных это известие послужило холодным, отрезвляющим душем. В 8 вечера по телетайпу всем командующим были переданы команды, отменяющие приказы из Берлина. Вместо генерала Фромма, запертого бунтовщиками в комнате, рядом с собственным кабинетом, командующим Армией резерва контуженый фюрер назначил Генриха Гиммлера. Ему поручалось отвечать за безопасность Рейха. В штаб заговорщиков (здание ОКВ на Бендлерштрассе) для производства арестов и наведения железного военного порядка направлялся полковник (еще утром, до телефонного разговора с Гитлером – майор) Ремер со своим батальоном. Дело двигалось к развязке… Вот как описывает это знаменитый английский историк-популяризатор Аллан Буллок:
«Положение группки заговорщиков на Вендлерштрассе было теперь безнадежным. В течение вечера посаженная перед этим под арест группа лояльных Гитлеру офицеров вырвалась из-под стражи, освободила генерала Фромма и разооружила заговорщиков. Поведение самого Фромма было до этого двусмысленным, и он теперь стремился показать рвение и преданность, освободившись от тех, кто мог скомпрометировать его. Когда прибыли войска, чтобы арестовать заговорщиков, Фромм приказал расстрелять фон Штауффенберга, Ольбрихта и двух других офицеров во дворе, где их казнили при свете фар броневика. Беку разрешили покончить с собой. Прикончить остальных Фромму помешал только приезд Кальтенбруннера, главного помощника Гиммлера, который был намного более заинтересован узнать, что скажут оставшиеся в живых, нежели расстреливать их на месте, когда путч уже провалился.» («Гитлер и Сталин»)
А вот, как это было на самом деле:
«Около одиннадцати в комнату, которую отвел мне Геббельс, пришел полковник Больбринкер: Фромм собирается прямо в здании на Бендлерштрассе провести суд чести над уже арестованными заговорщиками. Я сразу же понял, что такая процедура послужит для Фромма отягчающим обстоятельством. Кроме того, я действительно полагал, что судьбу мятежников должен решать сам Гитлер. Вскоре после полуночи я выехал туда, чтобы не допустить казни. Больбринкер и Ремер заняли места в моей машине. Посреди наглухо затемненного Берлина Бендлерштрассе была залита светом прожекторов -- зрелище нереальное, призрачное. Она напоминала ярко освещенную софитами съемочную площадку в кинопавильоне. Благодаря длинным и четким теням на фасаде, здание выглядело
необычно и выразительно.
На повороте на Бендлерштрассе офицер СС сделал мне знак остановиться у бортика тротуара Тиргартенштрассе. В густой тени деревьев стояли почти неразличимые шеф гестапо (РСХА. – А.Р.М.) Кальтенбруннер и Скорцени, освободитель Муссолини, в окружении своих подчиненных. Не только их облик, но и их поведение было каким-то схематичным. Никто не щелкал каблуками при приветствии, исчезла показная молодцеватость, все было приглушенным, и даже разговоры велись на пониженным тонах, как на траурной церемонии. Я объяснил Кальтенбруннеру, что прибыл с намерением воспрепятствовать организации Фроммом суда чести. Но Кальтенбруннер и Скорцени, от которых я готов был услышать слова ненависти и одновременно триумфа по поводу морального поражения их конкурента, сухопутных войск, чуть ли не в один голос заявили мне, что происшедшее --
дело прежде всего самой армии: "Мы не хотим вмешиваться и тем более грубо влезать в это. Впрочем, суд чести, вероятно, уже свершился." Кальтенбруннер стал разъяснять мне наставительно: на подавление мятежа и к исполнению приговоров никакие части СС не привлекались. Он запретил своим людям вообще входить в здание на Бендлерштрассе. Любое вмешательство СС неизбежно породило бы новые осложнения с армией и обострило бы уже существующую напряженность. Этим тактического характера соображениям, продиктованным сиюминутной ситуацией, простояла недолгая жизнь. Уже через несколько часов
преследование причастных к заговору армейских офицеров было запущено органами СС на полную катушку.
Едва Кальтенбруннер закончил, как на фоне пронзительно ярко освещенной Бендлерштрассе возник величественный, отбрасывающий длинную тень, силуэт. Тяжелым шагом, в парадной форме к нам направлялся Фромм. Я поклонился
Кальтенбруннеру и его свите и вышел из тени деревьев навстречу Фромму. "С путчем покончено, -- начал он, с трудом сдерживая себя. -- Мной направлены соответствующие приказы во все районные военные управления. На какое-то время меня лишили возможности осуществлять командование войсками резерва.
Меня на самом деле заперли в одной из комнат. Мой начальник штаба! Мои ближайшие сотрудники!" Возмущение и смятение звучали в его становящимися все более громким голосе, когда он стал оправдывать расстрел своего штаба: "Как председатель суда, я считал своим долгом немедленно подвергнуть всех причастных к путчу суду чести". С мукой в голосе он тихо добавил: "Генерала Ольбрихта, начальника моего штаба, и полковника фон Штауфенберга уже нет более в живых".»
(А. Шпеер. «Воспоминания»)
«Прикончить остальных Фромму помешал только приезд Кальтенбруннера» – так, кажется, у господина Буллока? Приезд того самого Кальтенбруннера, что стоит возле здания ОКВ в темноте кромешной и от света фонарей прячется? И откуда-то знает уже, что приговор «военно-полевого суда» главным участникам путча вынесен? Тем самым участникам, от которых тянутся все ниточки, ухватить которые – мечта всякого, мало-мальски добросовестно к делу своему относящегося, следователя… Спешит Кальтенбруннер, торопится, а Альберту Шпееру заявляет: «А нам и дела до всего этого нет!» Настолько нет дела, что даже отсрочить исполнение приговора не приходит в его тупую эсэсовскую голову! То, что приказом Гитлера генерал Фромм смещен со своей должности, ему не известно – допустим. И то, что Армия резерва подчинена его шефу, Генриху Гиммлеру, от него скрыли – бывает. Но, ведь зачем-то приехал он на Бендлерштрассе?! Воздухом подышать в окружение любезных его сердцу младших чинов СС? Поболтать о погодах в Италии с Отто Скорцени, устроившись под деревами возле штаба, где аккурат о ту же пору расстреливают его ведомства потенциальных клиентов? В глухую полночь потянуло вдруг непреодолимо на воздух начальника РСХА после суматошного дня и ничегошеньки он знать не хочет, ни во что лезть не желает – так устал…
«В половине первого с 20-го на 21-ое июля все германские радиостанции передали дрожащий, но все еще узнаваемый голос фюрера, говорившего из Восточной Пруссии. «Если я говорю с вами сегодня (начал он), то для того, чтобы вы услышали мой голос и знали, что я не пострадал и в здравии, и, во-вторых, чтобы вы знали о преступлении, не имеющем параллели…» (А. Буллок)
Вся Германия, взбудораженная событиями и всевозможными слухами, ждала этого выступления. Да, Гитлер был жив, его голос не оставлял в том никаких сомнений! «На этот раз мы рассчитаемся с ними привычными для национал-социалистов способом…» - обещал восставший из мертвых. Смысл витиеватой – «на этот раз» и «привычным способом» – фразы, стал ясен на следующий день: тела Ольбрихта, Квирихайма, Штауффенберга и Хафтена, уже похороненные на кладбище, по личному указанию фюрера были извлечены из земли, с них сорвали ордена, стащили форму и сожгли, после чего пепел развеяли по ветру… И пошло-поехало: в течение нескольких дней после неудачного покушения были арестованы, а затем расстреляны мать, жена, дети и другие близкие родственники Клауса Шенка фон Штауффенберга, и Генрих Гиммлер, оправдывая столь крутые меры, 3 августа, в обращении к гаулейтерам заявил: «Пусть никто не говорит нам, что это большевизм, это древний германский обычай… Когда человека объявляли вне закона, то говорили: у него дурная кровь, в ней живет предательство, она будет истреблена. И… вся семья, включая самых отдаленных родственников, истреблялась. Мы разделаемся со Штауффенбергами вплоть до самых отдаленных родственников.»
Сразу после подавления мятежа были арестованы 7 тысяч человек. Впечатляющие размах и оперативность!
«Гестапо не прекращало расследования и казни вплоть до последних дней войны и заседания Народного суда под председательством печальной памяти нацистского судьи Роланда Фрейзлера продолжались месяцами. Первое заседание состоялось 7 августа и закончилось немедленным осуждением фельдмаршала фон Вицлебена, генералов Гепнера, фон Хазе и Штиффа вместе с четырьмя другими офицерами, и их казнили с неимоверной жестокостью 8 августа…» (А. Буллок)
Заговорщиков казнили в тюрьме Плетцензее. Обычная, в таких случаях, казнь через отсечение головы была заменена повешеньем. На железной балке в камере для казней закрепили крючья для мясных туш. По личному распоряжению фюрера вместо веревки использовалась фортепианная струна – благодаря такому нововведению смерть казнимых наступала не от мгновенного перелома шейных позвонков, а от долгого и мучительного удушения. Расставание с жизнью, превращенное в заключительную пытку, затягивалось, таким образом, и на десяток минут… Казни, на которых присутствовал Главный прокурор Рейха, снимались на камеру. Затем, отснятую пленку передавали в ставку Гитлера. Для просмотра. В 1944 году было казнено 5764 человека, в 1945-ом – еще 5684. Заговор удался.
Как человек исключительно щепетильный, не могу не сообщить, что цифры, приведенные мною выше, оспариваются. Некоторые авторы приводят другие сведения: 200 казненных и 5-7 тысяч заключенных в тюрьмы и лагеря. Сообщают и о том, что родственники фон Штауффенберга не были расстреляны, но лишь подвергнуты аресту, что, правда, плохо согласуется с речью Генриха Гиммлера, произнесенной им перед гаулейтерами. К сути проводимого мной исследования точное число репрессированных большого отношения не имеет – хочу лишь подчеркнуть, что счет причастных так или иначе к июльскому путчу идет на многие тысячи. А теперь задумаемся…
Врядли найдется много людей, относящихся к Службе безопасности гитлеровской Германии как к чему-то несерьезному, способному лишь на то, чтобы дать пищу для анекдотов о симпатяге Штирлице и миляге Мюллере. Гестапо (в отличие от НКВД) никогда не обвиняли в туфте, халтуре, фальсификациях следственных дел, работе на показатели, спущенные сверху, в гноблении невинных и непричастных – мне, во всяком случае, ни о чем подобном не известно. По всем отзывам – серьезная, очень серьезная организация. Огромная, очень разветвленная сеть осведомителей, профессиональные следователи, не чуждые аналитике. Другими словами, те тысячи и тысячи, что были арестованы как заговорщики, действительно имели отношение к путчу. Случайных людей, попавших под раздачу, среди них или не было совсем, или были единицы. И из всего этого следует крайне безотрадный для господ Мюллера, Кальтенбруннера и Гиммлера факт: всепроникающая, вездесущая, сверхнадежная сеть осведомителей дала сбой, едва не приведший данных товарищей и их ведомство к катастрофе! Оглушительный провал! Немыслимый! Невероятный! Просто убийственный! Для Гитлера – так почти буквально! Путч удалось задавить, но погибни при взрыве фюрер и его (путча, разумеется) шансы на успех возросли бы в геометрической прогрессии! Но и в случае провала мятежа будущее вышеперечисленных господ не выглядело радужным – что бы сделал со всей далеко не святой троицей приемник Гитлера – Геринг, этот бык, предшественника которого превратили в красную тряпку, в кровавые лоскуты? Догадаться несложно. Полетели бы не только погоны и галуны. Как же Гиммлер (а он полностью несет ответственность как за действия, так и за бездействие своих подчиненных) мог так подставиться? А ведь СС изначально создавались как охранная структура именно для защиты партийной верхушки НСДАП (в первую очередь – Адольфа Гитлера), со временем превратившаяся в противовес СА, организации штурмовиков. Противостояние обеих структур закончилось «ночью длинных ножей» – избиением вожаков «коричневого» движения во главе с его руководителем Эрнстом Ремом, обвиненным в подготовке вооруженного мятежа. Вопрос: кто, после разгрома СА, обладал потенциалом, достаточным для захвата и удержания власти в Германии? На выбор: ветеринарная служба? Общество филателистов и нумизматов? Олимпийская сборная 1936 года? Смешно? А ведь наверняка и среди ветеринаров, и среди филателистов, и среди спортсменов паслись, как кони на лугу, и добровольные помощники органов правопорядка, и штатные сотрудники гестапо! А среди военных их не было? Забавный случай: 18 декабря 1940 года господин Гитлер подписал директиву № 21. А уже 29 декабря, т.е. 11 дней спустя, в канун нового, 1941года, план «Барбаросса» лег на стол товарища Сталина. А еще через несколько дней, 2 января, генералы Д.Павлов и Г.Жуков начали проведение Большой стратегической игры с использованием основных положений секретнейшего документа, уворованного у германского командования. Т.е. в то самое время, когда большая часть гитлеровского генералитета еще только шепталась о существовании, вроде бы, плана войны на Востоке и под большим секретом передавала друг другу имя Фридриха Рыжего, советские их коллеги вовсю громили виртуальные армии «синих» на штабных картах в Москве! Представляете себе уровень и положение русского агента в военной иерархии Рейха?! Какой там Штирлиц?! А СД, выходит, только что, ходило вокруг и на Вермахт облизывалось… В структуре, где комфортно устроились «кроты» чуть не всех ведущих разведок мира, одним только подчиненным господина Гиммлера места только и не было! Я плакалъ…
Бомба была английская. Похожая на толстый кусок картона, она как раз умещалась в папке для бумаг. Для активации химического взрывателя следовало раздавить щипцами ампулу с кислотой, что Клаус фон Штауффенберг и сделал, прежде чем войти в барак, где уже началось совещание. Скромно и с достоинством ответив на сердечное приветствие фюрера, он устроил свой портфель поближе к кумиру германской молодежи, пару минут невнимательно слушал доклад начальника оперативного отдела штаба ОКХ Хойзингера, после чего, тихо извинившись за необходимость принять срочный звонок из Берлина, последний раз мельком взглянул на стоявшего над картами покойника и покинул заминированное помещение. Спустя несколько минут прогремел мощный взрыв. Стены барака перекорежило, ставни вырвало, крышу разворотило, а на участников совещания обрушились загоревшие перекрытия. Живых и умирающих окутал густой, едкий дым. Было 12 часов 42 минуты.
Со слов самого фон Штауффенберга другим участникам заговора, он, вместе со своим адъ