- "Двадцать лет было сознательно потеряно для введения великого закона, благотворность которого, испытанная в Германии, не подвергалась никакому сомнению!"
- "Вместе с собственностью, некоторым достатком и обеспечением на старость в рабочие массы возвращается древнее, потерянное в фабричный век, довольство. Пусть не удовлетворены завистливые и тунеядные элементы, но скромные и трудолюбивые рабочие начинают ощущать в существующем строе уже большую ценность, с которой жаль расстаться и которую страшно потерять".
21 апреля 1912 г.
Замечательную речь в Г. Совете произнёс граф С.Ю.Витте. Эта речь может быть названа исповедью нашей бюрократии, горьким раскаянием, произнесённым с самой высокой государственной трибуны, притом раскаянием не в каком-нибудь мелком грехе, а в самом тяжком и первородном, от которого гибнет Россия. Речь эту стоит внимательно прочесть и хорошо запомнить, ибо в ней раскрыт центральный недуг нашей власти и вместе с ней—империи Русской.
Поводом к речи гр. Витте послужили внесенные в Г. Совет законопроекты о страховании рабочих. Граф Витте вспомнил, что уже около 20 лет назад, когда он Императором Александром III был назначен министром финансов, он нашёл почти изготовленный проект закона об ответственности за несчастные случаи с рабочими. Очевидно, необходимость такого законопроекта была сознана гораздо раньше С.Ю.Витте. Ведь и его предшественник, Вышнеградский, был человек большого таланта и государственного ума,
да и предшественник Вышнеградского, Бунге, был человек очень выдающийся: профессор, автор многих учёных трудов.
Не мог же ускользнуть от столь просвещённых людей колоссальный, проведённый Бисмарком закон Arbeiterversicherungsgesetz (закон о государственном страховании рабочих в Германии - Ред.), который справедливо считают после объединения Германии величайшим делом гениального канцлера.
Бисмарк, подобно Наполеону I, притягивал гипнотически взоры всего света, каждое слово его было словом оракула.
Естественно, что великая организация страховых и больничных рабочих касс делалась известной в России тотчас, по мере её осуществления в Германии, не запаздывая, благодаря телеграфу, ни на один день. Стало быть, уже 30 лет назад—одновременно с Германией—благодетельный закон мог бы быть принят и в России, но, как утверждает гр. Витте, несколько сходственный законопроект (*об ответственности за несчастные случаи с рабочими) был «почти изготовлен» у нас только к началу 90-х годов, с опозданием против германского на целое десятилетие...
Гибельное опоздание,—и оно могло столь свежего и вдумчивого министра, каким был тогда С.Ю.Витте, побудить к поспешному завершению предпринятого дела.
«Проект этот,—говорит граф Витте,—был немедленно закончен и представлен мною в Г. Совет. Он встретил радушный приём в департаментах и оппозицию в общем собрании некоторых членов, руководимых прекрасным оратором и замечательно- талантливым человеком, покойным К.П.Победоносцевым. Оппозиция эта, вследствие моей неопытности, склонила меня взять проект обратно для дополнения. И я помню—как будто это было сегодня—как после этого заседания блаженной памяти Император Александр III изволил милостиво указать мне, что я не должен был брать законопроект обратно, так как Он проекту этому вполне сочувствует и вообще считает необходимым дать справедливое обеспечение фабричному свободному классу».
Остановимтесь на минуту. Оцените, что происходило в нашей государственной жизни тогда, около 20 лет назад, в эпоху подготовки к революции, признанный необходимым подряд двумя (и может быть тремя) министрами финансов, закон встречает «радушный приём» в комиссиях тогдашней законосовещательной палаты, но встречает оппозицию «некоторых», т.е. очевидно немногих членов в общем собрании, и С.Ю.Витте кается, что он взял закон обратно. Он объясняет эту ошибку тогдашней своей неопытностью, но, мне кажется, будет ближе к истине объяснить её недостатком гражданского мужества у С.Ю.Витте. Во главе оппозиции стоял пользовавшийся огромным влиянием при дворе Победоносцев, — и г. Витте просто, надо думать, не захотел в нём наживать себе врага.
Я в точности не берусь судить: может быть и в самом деле наш законопроект, состряпанный с умышленным желанием сделать его не совсем похожим на германский,—отличался недостатками, которые бросились в глаза Победоносцеву, но, возможно, что последний упорствовал просто из упрямства.
Я не считаю Победоносцева большим талантом и не верю в его глубокий государственный ум, но он отличался твёрдым характером и благородным мужеством отстаивать свои мысли. Боюсь, что именно этого мужества и недостало у С.Ю.Витте. Именно тогда жребий его оказался тяжким на весах Рока! На подобных именно тактических сдачах и уступках выяснилось, что в лице С.Ю.Витте Россия не приобрела Бисмарка.
Железный князь, конечно, ни за что не взял бы столь великого закона назад, не справившись даже с мнением своего Государя. Воображаю, как досаден был для начинающего Сергея Юльевича этот малодушный промах. Но,—скажет читатель,—раз Император, и столь твёрдый, как Александр ІII, высказал полное сочувствие законопроекту и не одобрил взятие его назад, что за беда? Оставалось немедленно исправить ошибку, т.е. немедленно же внести законопроект снова в Г. Совет с небольшими «дополнениями». Да, это было бы естественно и сообразно с здравым смыслом, но потому-то этого и не случилось. Проследите за покаянием гр. Витте.
«Затем мне удалось,—говорит он,—внести и провести этот проект в Г. Совет лишь через десять лет, и то благодаря решительному велению ныне благополучно царствующего Императора».
Что такое? Что за чудо? Могущественный министр, пред золотым ключом которого к государственному сундуку тогда всё склонялось, ничего будто бы не мог поделать, даже опираясь на твёрдо выраженное сочувствие к закону Верховной власти! Ведь в те времена не было несговорчивой Г. Думы, не было (т.е. не полагалось быть) политических партий, и бытие всякого закона, признанного необходимым, держалось лишь на кончике царского пера. Какая же сила дерзнула задержать тогдашний источник закона—проявление самодержавной воли?
Граф Витте рисует дело так: «В течение десяти лет проект этот в поступательном движении к дверям Г. Совета цеплялся за крючки самых разнообразных ведомственных обструкций и, между прочим, одно время наткнулся на бывшую весьма модной мысль, выставленную одним из ведомств, что «для предохранения рабочих от тлетворных на них влияний необходимо расширение прав рабочих, но отнюдь не в законодательном порядке, как на том настаивает министерство финансов, а в административном».
Ясный намёк на так называемую «зубатовщину», разразившуюся вскоре «гапоновщиной». Кадетствующая (задолго до кадет) обструкция в составе тогдашней высокопоставленной бюрократии работала с большою тонкостью. «Много бед,—говорит гр. Витте,—принесло заводчикам, рабочим и больше всего государственному порядку практическое, хотя и частичное осуществление этого доморощенного лозунга».
Позволительно спросить гр. С.Ю.Витте: но если вы видели «крючки самых разнообразных ведомственных обструкций», то почему же вы не оборвали их вашей тогда очень сильною рукою? Неужели, даже опираясь на Высочайшую волю это было невозможно? Трудно поверить этому. Ведь через десять-то лет, когда уже в следующем царствовании состоялось решительное веление Государя,—все обструкции с хитрыми кадетскими крючками полетели в сторону: закон всё-таки был утверждён 2 июня 1903 г. Почему же тою же процедурой он не мог пройти пятью или хотя бы десятью годами раньше?
Боюсь настаивать, но мне кажется, тут главною причиной явилась не столько ведомственная обструкция, сколько дипломатическая покладливость самого С.Ю.Витте. Десять лет—подумайте! Десять лет томили рабочих с изданием необходимейшего, но технически-пустейшего закона, который легко было составить в десять дней.
Но мало этого. «Одновременно с Высочайшим утверждением 2 июня 1903 г. закона об ответственности за несчастные случаи с рабочими последовало постановление Г. Совета о поручении министру финансов представить закон о страховании рабочих».
Заметьте: сам уже Г. Совет требует скорейшего внесения законопроекта. Время было явно революционное. Министры падали один за другим от руки убийц. Студенческие и рабочие беспорядки шумели по всей России. Надо было спешить с введением того великого закона, который, обеспечив германских рабочих, до сих пор,—несмотря на все усилия социализма,—удерживает их от революции. Что же, поспешил ли тогдашний министр финансов с заказанным ему законопроектом? Нет.
«Через год,—говорит гр. Витте,—12 декабря 1904 г. последовал известный указ, в котором категорически утверждалась Высочайшая воля о введении государственного страхования рабочих».—Ну,—подумает читатель,—после этого-то уж конечно тогдашний министр финансов поторопился изготовить законопроект.
Ничуть не бывало: ещё через год «по журналу комитета министров от 28-30 декабря 1905 года было Высочайше повелено «незамедлительно» представить в Г. Совет законопроект об обеспечении рабочим больничной помощи». И опять ничего не вышло.
«После всех этих Высочайших решений,—говорит гр. Витте, вот скоро опять истекает 10 лет, и наконец до нас докатились законопроекты о больничной помощи и страховании рабочих».
Вот одна из тех характерных историй, которых нет печальнее на свете, говоря словами Шекспира. Гр. Витте достаточно долго был главным алхимиком нашей текущей государственности. Интимные процессы недоступной публике лаборатории законов ему хорошо известны. Он рассказал 20-летнюю историю рабочего законодательства «для того, во первых, чтобы отметить, что Державные вожди России всегда принимали близко к сердцу судьбу рабочего люда и прозорливо указывали на необходимость принять со стороны государства надлежащие меры для его справедливого обеспечения». Это бесспорно, но чрезвычайно жаль, что гр. С.Ю.Витте в точности не рассказал: кто же собственно виноват в столь долголетнем неосуществлении Высочайших указаний? В чём именно состояли «крючки ведомственных обструкций» и невозможность своевременно оборвать их?
Двадцать лет было сознательно потеряно для введения великого закона, благотворность которого, испытанная в Германии, не подвергалась никакому сомнению! Двадцать лет искусственной задержки в наше кипучее, стремительное время!
Представьте себе, что хоть и с сильным опозданием, но министр Вышнеградский или Витте добились бы рабочего страхования ещё 20 лет назад. Уверенно можно сказать, что не было бы у нас и революционного брожения конца века, не было бы и открытой революции начала века. У нас не только произошло бы то же самое, что среди германских рабочих при Бисмарке, т.е. как рукой сняло бы революционную лихорадку, у нас это вышло бы гораздо быстрее и легче благодаря сравнительно слабому у нас развитию капитализма с одной стороны и рабочего пролетариата с другой.
При введении в Германии страховых рабочих касс первым колоссальным результатом явилось накопление рабочих сбережений. По словам гр. Витте, страховые и больничные рабочие кассы обладают теперь запасным капиталом, доходящим до 2,5 миллиардов марок. Такому запасу позавидует любое государство, имеющее не запасы, а долги. Делаясь коллективным капиталистом, пролетариат рабочий заметно меняет свою психологию: он буржуазеет неудержимо. Вместе с собственностью, некоторым достатком и обеспечением на старость в рабочие массы возвращается древнее, потерянное в фабричный век, довольство. Пусть не удовлетворены завистливые и тунеядные элементы, но скромные и трудолюбивые рабочие начинают ощущать в существующем строе уже большую ценность, с которой жаль расстаться и которую страшно потерять. Именно это буржуазное чувство удерживает их от социального бунта, раздуваемого главным образом Евреями. Рабочие в Германии начинают верить, что нищета их отошла уже в область преданий, и что последовательного улучшения достатка выгоднее добиваться не бунтом, а мирным развитием самопомощи, труда, трезвости, бережливости и классовой солидарности.
Нет сомнения, что и у нас—если бы правительство ввело рабочее страхование 20—30 лет назад, не было бы дикого бунта 1905-1906 годов, не было бы огромных стачек, железнодорожных забастовок и т.п. В области фабричного пролетариата произошло бы буквально то же самое, что теперь происходит среди выделившихся на хутора землепашцев. Все наблюдатели в один голос говорят, что великий закон о землеустройстве в корне меняет деревенскую психологию.
Одичавший в общине до анархизма, мужик-бунтарь, едва лишь получает собственность, как становится неузнаваем. В нём просыпается почти отмершее чувство древнего фермера-колониста, воскресают инстинкты хозяина со всеми прекрасными свойствами этих инстинктов. Удваивается, даже утраивается работоспособность, ибо приходится работать на себя, исключительно на себя.
Удваивается бережливость. Сокращается пьянство и гульба. Понижается преступность. Резко падает революционное настроение, ибо лозунг «мы отнимем» сменяется лозунгом «у нас отнимут».
К глубокому сожалению, на хутора успело пока выйти едва 5% деревенского крестьянства; нужно ещё 15-20 лет, чтобы народу выкрутиться из общинной петли. Ясно, что и с землеустройством правительство опоздало столь же плачевно, сколько с фабрикоустройством. Обе державные заботы были задержаны обструкцией казённых ведомств, и одною этой задержкой можно объяснить как аграрное, так и рабочее брожение. С одной стороны, освободили народ от крепостной повинности и вместе от всякого попечения богатых классов, а затем поспешили привить народу грамотность и культурные привычки; с другой стороны, долгими десятилетиями оставляли народ в первобытном состоянии, в когтях нищеты, болезней и всякого хищничества, причём главным хищником являлся сам же крестьянский «мир».
Занимая место законодателя, т.е. главного организатора жизни и труда народного, правительство оставляло эту организацию на произвол судьбы. Долгими десятилетиями дразнили народное воображение, что вот-вот наконец наведут настоящий порядок.
Сменялись эпохи, сходили поколения в могилу, а порядок всё не приходил. Гр. Витте опасается, как бы рабочее законодательство не вступило теперь в третье десятилетие «ведомственной обструкции...»
Скажите, при таком отношении бюрократической власти к насущнейшим и неотложнейшим нуждам народным, нужны ли агитаторы, чтобы поднялось наконец глубокое народное недовольство и наконец—брожение?
Всего удивительнее то, что у нас великие реформы по существу могли бы быть проводимы неизмеримо легче, чем где-либо. У нас более, чем на Западе, сохранился капитал того народного уважения к монархии, которое называется самодержавием. Весь свет был изумлён когда-то, сравнивая совершенно мирную отмену у нас крепостного права с одновременною ужаснейшею войной в Соединённых Штатах из-за отмены рабства. Но сверх того и сами культурные условия народа русского облегчают осуществление великих замыслов: народ наш первобытнее и потому нетребовательнее всех и, кажется, всех доверчивее.
Гр. Витте разъяснил, что наш рабочий довольствуется в среднем почти вдвое меньшей заработной платой, чем в Европе. Стало быть, промышленники наши имеют такие барыши, которые делают вдвое легче введение рабочего страхования, причём последнее обошлось бы у нас вдвое дешевле.
Введение великого закона страхования могло бы быть облегчено ещё и тем, что его и сочинять нечего. М.Н.Триполитов, говоривший после гр. Витте, правильно сказал, что «правительство выбрало систему удачно.
Эта система заимствована из опыта Германии и Австрии. Нельзя придумать ничего другого, что могло бы быть поставлено вровень с этим великолепно себя оправдавшим делом. Может быть, могут быть предложены другие системы, но я не верю, чтобы среди нас, в России, нашёлся богатырь, который взял бы на себя это дело и предложил бы что-нибудь способное конкурировать с этой германской системой».
Как видите, русскому правительству не приходится открывать никаких Америк,—остаётся лишь внимательно ездить туда. Достаточно попросту заимствовать хорошие законы из стран, где они давно придуманы и давно испробованы. Работа заимствования—маленькая, чисто компилятивная. Она по силам студенту, владеющему немецким языком, и могла бы быть выполнена в десять дней. У нас же она тянется несколько десятилетий, и даже после повторных и настойчивых повелений Государя Императора, по словам В.Н.Коковцова, «в течение пяти лет законопроект разрабатывался правительством». Даже под напором бунта ещё раз—в течение не меньше, чем пяти лет—перетряхивалась и переворачивалась всё та же компиляция, сделанная более двадцати лет назад при Вышнеградском и Витте...
Речь талантливейшего из министров дореволюционной эпохи звучит искренним раскаянием от лица бюрократии. Но к чему раскаяние, если тяжкий грех есть в то же время органический, любимый, от которого наше чиновничество отказаться всё равно не может?